— Вот он, когда подвыпил, стал говорить своему приятелю, актеру Кукуру, что напечатал за границей несколько рассказов, конечно под псевдонимом. Потому, мол, что в Латвии ни одного правдивого слова не позволят напечатать. Говорит, этот носатый черт насел на правду и вот-вот ее придушит. В Латвии, говорит, воздуху не хватает, честным людям дышать нечем. Интеллигенция окончательно задыхается, а шарманка пятнадцатого мая так гнусно фальшивит, что может свести с ума самого терпеливого человека.
— А он не сказал, под каким псевдонимом печатается за границей?
— Нет, не сказал.
— Надо, надо разузнать. И вообще постарайтесь сойтись с ним поближе. Посочувствуйте, вызовите на откровенность. Если ничего не получится, пригласите его на ужин, что ли, вместе с актером… как уж его?
— Кукур. Ладно, я сделаю, Альфред.
— Теперь насчет писателя Калея. Удалось что-нибудь?
— Ох, не знаю, как с ним и быть. Не подпускает. И вообще его трудно вызвать на откровенность. Я и через знакомых пробовала действовать — хотела, чтобы они затащили его ко мне на именины, — не пришел, сослался на дела. Но я все равно знаю, что он враг. Когда при нем заговаривают о политике, он только улыбается или начинает рассказывать глупые анекдоты.
— Калей — самый опасный из них, — сказал Никур. — Его народ уважает. Мы бы давно ему рот заткнули, не хватает только изобличительных материалов. Но унять его надо во что бы то ни стало. И чем раньше, тем лучше. И вам, Линочка, придется основательно подналечь на него. Остальные — так, между прочим. Вы мне Калея, Калея дайте в руки. Если одной трудно справиться, можно подбросить на помощь кого-нибудь из резервов. Только предупредите заранее. Мы не имеем права отдавать его нашим противникам с незапятнанным именем. Я очень рассчитываю на вашу помощь, милая корюшка.
Никур зевнул.
— Пора спать, поздно уже. Завтра у меня уйма работы.