В просторной, светлой комнате пахло свежим смолистым деревом. По стенам были развешаны рога убитых во время достопамятных охот лосей и козуль. В углу на толстом еловом суку — большое чучело тетерева с искусно распластанными, будто в полете, крыльями. Самое почетное место занимали оправленные в рамки изречения Ульманиса и его портрет. Над кроватью висели скрещенные двустволки и охотничий рог. Возле простого письменного стола, перед кроватью, накрытой белым пикейным одеялом, лежали шкуры козуль.
После обеда «превосходительство» полежал с полчасика на кровати и только потом начал совещание. Участие в нем приняли оба айзсарговских офицера, Радзинь, Ницман, Вилде, Понте и Миксит. Понте с первых же слов убедился, что об охоте нет и речи, что никакой охоты не будет, а его давешние приятные мечты были построены на песке.
— Друзья мои, — сказал министр, — мы были вместе в лучшие наши дни, вместе радовались нашим общим удачам. Теперь мы должны сообща встретить неожиданные удары судьбы.
Он сделал паузу, чтобы присутствующие уразумели смысл его вступления.
У обоих лесничих вытянулись лица. Понте слушал с угрюмо сосредоточенным видом. Миксит оставался спокойным и только чуть топорщил свои черные усы. Он не стремился постигнуть все эти господские премудрости. Его дело маленькое: он знает свои обязанности и гордится тем, что министр выбрал его дом для таких важных разговоров, в которых участвуют лишь самые приближенные лица. Если министр задумает устроить охоту, он спустит свору собак и будет трубить в рог, пока не выгонит из чащи крупную дичь. А если Никуру захочется поговорить с надежными людьми, он поставит у двери старшего сына-мазпулцена и велит ему никого не впускать в дом.
— Носы вешать пока еще рано, — продолжал Никур. — Наше дело не проиграно. Мы еще поживем. Но к некоторым нежелательным переменам нам все-таки надо быть готовыми. Вполне возможно, что к власти придут другие люди. Шесть лет мы затыкали им рты. Может случиться так, что теперь они заставят нас молчать, и мы вынуждены будем сойти на нет. На нас будут показывать пальцами, нас будут поднимать на смех, а мы не сможем даже возразить им. Таков уже порядок вещей. Значит ли это, что мы сложим руки и будем спокойно глядеть на них? Никоим образом, друзья мои! Мы должны приготовиться к борьбе. К долгой, кровавой, ожесточенной борьбе. Но в этой борьбе мы должны оставаться невидимыми, чтобы не попасться. Нам надо перейти в подполье. Вещь это довольно сложная. Работая в подполье, надо уметь держать язык за зубами, не болтать, не выдавать себя откровенными разговорами. Придется приспособляться и притворяться — говорить одно, делать другое. Да и само подполье в один день не подготовишь. Это работа тонкая. И так как вождь поручил мне организовать наше подполье, я сейчас и занят этой работой. Теперь вам ясно, для чего мы с вами собрались здесь?
Оба лесничих утвердительно кивнули. Миксит высморкался и ничего не сказал. Если его спросят — он ответит, а не спросят — он все равно свое дело знает.
— Друзья мои, — снова заговорил Никур, — как только это станет необходимым, я сам перейду в подполье и буду руководить вами. Такова воля вождя. Я не могу сказать вам, где именно я буду находиться, но моя резиденция будет здесь, в Латвии. Связисты всегда вовремя доставят вам мои инструкции. Через них же, в случае необходимости, вы сможете обращаться ко мне. Раза два в месяц к вам будут являться вот эти господа, — он показал на айзсарговских офицеров. — С ними можно говорить обо всем. Запомните хорошенько их в лицо, потому что в дальнейшем они каждый раз будут одеты по-другому. И каждый раз будут приходить под новыми фамилиями. Само собой разумеется, что все, о чем мы с вами сейчас говорим, никоим образом не должно выйти за стены этой комнаты.
— Я и жене не скажу, — неожиданно отверз уста Миксит. — Незачем ей знать…
— Совершенно верно, господин Миксит, — одобрительно кивнув ему, сказал Никур.