— Значит, ты советуешь начинать борьбу? Хорошо. Буду действовать, как ты сказал.
Проводив ее до театра, Жубур пошел прямо в райком, к Силениеку. Андрей внимательно выслушал его.
— Да, пора, пора обратить внимание и на них, — сказал он. — Я завтра же поговорю об этом в Центральном Комитете. Одной Маре Павулан с такой задачей не справиться. Здесь нужен не один человек.
Глава вторая
1
Райком комсомола, где Айя работала секретарем, находился в центре города, почти на одинаковом расстоянии от пригородов. Может быть, поэтому каждый раз к концу дня в комнату Айи набивалось много людей, не имевших прямого отношения к комсомольским делам. Часто появлялся здесь Юрис Рубенис, работавший правительственным комиссаром при одной из самых больших пароходных компаний. Иногда заходил к сестре и Петер, которого недавно назначили директором лесопильного завода. Но самым частым гостем был инструктор отдела кадров райкома партии — Эрнест Чунда. Он не любил засиживаться за столом в такое богатое событиями время и с утра до вечера носился по городу, из одного учреждения в другое, делая все от него зависящее, чтобы эти посещения не оставались безрезультатными. В партии он состоял с осени 1939 года, но большинство партийцев почти ничего не знали о работе Чунды во времена подполья. Впрочем, судя по тону, каким он говорил о своих отношениях с руководящими партийными работниками, можно было предположить, что биография Эрнеста Чунды богата замечательными, исторического значения событиями. На собраниях и совещаниях он запросто заговаривал с секретарями Центрального Комитета и министрами, обращаясь к ним на «ты», на каждом шагу подчеркивал установившуюся в годы подполья простоту отношений и держался с нарочитым «пролетарским шиком».
Чунде было лет двадцать семь, и если бы он чаще брился и одевался опрятнее, его можно было бы назвать красивым парнем. При встрече с новым человеком он всегда окидывал его недоверчиво-испытующим взглядом. Говорил Чунда всегда очень громко, не обращая внимания, приятно это или неприятно окружающим. Весь его облик, все повадки свидетельствовали о такой вулканической жажде борьбы, о такой решительности, что перед ним растворялись все двери, где бы он ни появлялся.
— Ах, они не желают! — зловеще улыбнулся он, услышав от товарищей о выжидательной политике некоторой части интеллигенции. — Ну-ка, дайте мне поговорить с ними. Я их научу желать.
— Вот мы какие белоручки, оказывается! — закричал он, встретив как-то Юриса Рубениса в воскресном костюме, в галстуке и крахмальном воротничке. — Много ты тратишь на крахмал и глажение? Да тебя можно на выставке за деньги показывать как уцелевший пережиток старого мира! Ха-ха-ха!
И он демонстративно сплюнул на тротуар.