— Долго ты еще будешь жить в этой хибарке? — спросил Петер Закиса.
— Пока не отстрою дома на горе. Лес мне уже отпустили, будущей зимой надо срубить и вывезти. Так годика за два и кончу. А разве моя хибарка хуже батрацкого помещения у какого-нибудь кулака, где живут в куче по две-три семьи? Здесь я живу по крайней мере как хочу, и никто меня не тревожит.
— Это верно, Закис, — согласился Петер. — Лучше жить в такой хибарке, чем в батрацкой у кулака. Но долго с постройкой дома ты не тяни. Детишки растут быстро, каждому нужно свое местечко.
— Ну, теперь горевать нечего, — все лето буду работать на себя. Землю мне нарезали неплохую. Если приложить немного труда, не только сами сыты будем, можно будет кое-что и на рынок свезти.
— Скажи, за что это тебя так ненавидят соседи? — с улыбкой обратился к нему Петер. — Наверно, насолил им?
— Что тут поделаешь, когда они такие важные, хозяин на хозяине, ни одного бедняка. Неприятно ведь, когда голодранец затесывается в такую компанию? Спеться-то и не удается. Но еще хуже, если голодранец не желает пресмыкаться перед ними, не ползает на брюхе. Тот самый Лиепниек, от чьей земли мне нарезали… разве я не знаю, откуда взялась эта земля? У самого двое сыновей и дочь, но никто никогда не видел, чтобы они когда-нибудь брались за плуг или за косу. Круглый год живут в Риге, служат в учреждениях, как полагается хозяйским детям. А в Лиепниках батрачат латгальцы и поляки. В сенокос и во время уборки приглашают еще нашего брата, хибарочников. Те и скосят, и уберут, и обмолотят. Как ты думаешь, приятно Лиепниеку, что какой-то Закис живет у него под носом и не бежит к нему по первому свисту, а готов лучше в лес идти деревья валить или бревна сплавлять, чем гнуть спину на его полях? Вот это их и берет за живое.
— Мне тоже так кажется, — улыбнулся Петер.
— Иной раз Лиепниек предлежит моим мальчишкам наняться к нему в пастухи или в полубатраки, а я говорю: пускай немного подождет, потому что нам выгоднее поехать втроем на лесоразработки или заниматься дома кустарным ремеслом — плести корзины, делать бураки или собирать ягоды. От таких слов у хозяина, бывало, глаза становятся, как у злой лошади. Как только нас не обзывали — и лодырями и бродягами, и все же мои дети у него в пастухах не ходили, а за лето зарабатывали больше, чем его пастухи. А уж глумились-то, когда я своих старших послал в Ригу учиться. Подумайте только — хибарочник Закис учит своих детей! У самого целых штанов нет, а он детей в школу посылает! Тут уж от злости и зависти кулацкое сердце чуть не лопнуло.
— Ясно, с чего у них желчь разливается, — рассмеялся Петер, с удовольствием слушавший этого простого, прямодушного человека. — Ты у них как бельмо на глазу.
— Да так уж получается. Но им все же удалось позлорадствовать на мой счет. В тридцать седьмом году, в канун Первого мая, мой Аугуст, вот который сейчас в военном училище, вывесил с одним парнишкой на верхушке сосны у самого шоссе красный флаг. Полицейский надзиратель их подкараулил и арестовал. Зверски избил и все допрашивал, от кого получили флаг, а те ни слова. Да, тогда, верно, богатеи вволю посмеялись и порадовались, что наконец-то Закису попало. Ну и что же? А флаг этот я сам из Риги привез и совсем не жалею, что так сделал. Жалко только Аугуста — пришлось ему вытерпеть зверскую порку.