Они поднимались на четвертый этаж, и пока Айя хозяйничала в кухне, Петер с Юрисом обменивались дневными впечатлениями или просто отдыхали. Растянувшись на диване, Петер прислушивался к шагам сестры, наблюдал согласную жизнь маленькой семьи, и хорошо становилось у него на душе. «Как они оба — и Айя и Юрис — понимают друг друга с полуслова, с одного взгляда. Что дорого и близко одному, никогда не будет пустяком для другого. Они одинаково смотрят на мир, у них одни желания и цели. Прекрасная, полноценная жизнь. А я?»
Айя, кажется, начинала понимать, что у Петера не все благополучно, и старалась окружить его вниманием, которого ему так не хватало дома. Она не расспрашивала его, не пыталась проникнуть ему в душу с любопытством, которое так больно ранит каждого человека. Ее сестринская нежность была естественна и чиста.
Будь у нее немного больше времени, Айя попробовала бы ближе сойтись с Эллой, вывести ее из круга узких обывательских интересов. Но Элла в присутствии Айи всегда становилась обидчивой, настороженной и жалась в угол.
Обычно Айя провожала Петера до самого подъезда и, прощаясь, будто нечаянно гладила по плечу. Долго смотрела она, как он удалялся по улице, едва освещенной сиянием зимних звезд. Ей было жаль брата.
Чем ближе подходил Петер к своему дому, тем тяжелее становилось у него на душе. Не хотелось расставаться с холодной ночью, свежее дыхание которой ласкало ему лицо.
Долго звучал звонок. Заспанные глаза Эллы недоверчиво глядели на него.
— Ужин я поставила в духовку. Наверно, все высохло.
— Ничего, дружок. Ложись спать… я поем.
Петер ковырял вилкой в тарелке, делая вид, что ест, потом садился за письменный стол и занимался несколько часов.
Так проходили дни… недели и месяцы.