— Ай-ай-ай, — вздохнул Зандарт. — Но вы ведь что-нибудь пишете? Что не годится сегодня, пригодится в будущем.
— Вы правы. Для меня не писать — значит не жить.
— Точь-в-точь как я. Если бы мне пришлось отказаться от любимого дела, от кафе и ипподрома, я был бы конченный человек. Рыба нуждается в воде, господин Мелнудрис[50].
— А волку нужен лес, — многозначительно добавил Мелнудрис.
Захлебываясь, хихикая, они шепотком передавали друг другу клеветнические сплетни о новой власти, о коммунистах. Они наслаждались мечтами о мести, о политическом реванше, — иначе они не могли представить свое дальнейшее существование. Конечно, такому господину, как Мелнудрис, было гораздо труднее свыкнуться с мыслью, что он бездарность, литературный халтурщик, чем жить мечтой о возврате прежних времен.
— Конечно, я пишу, — сказал он, откидывая назад длинные седеющие волосы, придававшие ему артистический вид. — И, насколько мне известно, из наших никто не прохлаждается. Алкснис скоро кончит новую книгу, но издателям он ее предлагать не собирается. Поэтам легче. Стихотворение можно перепечатать на машинке и пустить по рукам. А что делать со своей рукописью романисту?
— А нельзя ли… издать за границей? — намекнул Зандарт.
— Кто ее там будет читать? Сначала надо перевести, а много ли у нас переводчиков?
— Я думаю, в Германии с удовольствием издадут несколько полезных книг. Особенно если написать про большевиков и красных комиссаров.
— Без поддержки ничего не добьешься, — недоверчиво покачал головой Мелнудрис.