— Сегодня — нет. Но через некоторое время может заинтересовать. Неужели вы думаете, что большевики удержатся в Латвии? Что здесь все так и останется на веки вечные? Я придерживаюсь других взглядов.
— Дальше? — насмешливо спросила Мара.
— Как бы тогда вам не пришлось раскаяться в своем увлечении большевиками. Мы все видим. Мы знаем, как кто ведет себя сегодня, наматываем себе на ус. Когда времена изменятся, — а я уверен, что они непременно изменятся, — то каждому придется дать отчет в своем поведении при большевиках.
Пока Вилде говорил, Мара все время стояла возле двери в переднюю и, даже отвечая, не переставала обдумывать одну мысль, появившуюся у нее несколько минут назад. В тот момент, когда Вилде обернулся к соседнему столику в поисках пепельницы, она одним быстрым движением заперла дверь, а ключ опустила в карман.
— Ну, и что же дальше? — повторила она свой вопрос.
— Тогда вам будет плохо. Вы слишком скомпрометированы. В лучшем случае вам придется уйти из театра и стать судомойкой в какой-нибудь столовке. В худшем случае тюрьма раскроет перед вам свои гостеприимные ворота.
— Чего вам все-таки от меня надо?
— Я хочу вам помочь. Пусть мы сейчас чужие, все-таки нельзя выкинуть из сердца воспоминаний о прожитых вместе счастливых годах.
— Не напоминайте, пожалуйста, мне о них, — поморщившись, сказала Мара. — Для меня это самые постыдные воспоминания.
Вилде сделал вид, что не слышит ее слов, и продолжал уже спокойнее: