Раздался звонок, в передней послышались шаги. Освальд постучал в дверь и приоткрыл ее.
— Пора начинать. Полицейский надзиратель пришел.
Ольге Прамниек пришлось стать свидетельницей довольно неприглядной сцены, продолжавшейся около часа. Она внутренне ежилась, глядя, как два человека, прожившие вместе несколько лет, любившие друг друга, торговались и спорили не хуже базарных торговок из-за каждой скатерти, из-за каждой табуретки.
— Этого я не дам, это мое! — выкрикивала Эдит.
— Эта вещь куплена на мои деньги, — хладнокровно повторял Освальд.
— Тогда можешь брать все, мне ничего не надо…
Но, наблюдая за результатами раздела, Ольга вынуждена была признать, что Эдит напрасно поднимала такой шум: Освальд претендовал лишь на самую незначительную долю имущества; большая часть его — мебель, посуда, серебро — оставалась у Эдит. Заупрямился он только, когда дело дошло до беличьей шубки и чернобурой лисы: эти вещи он во что бы то ни стало хотел взять с собой, хотя сам же подарил их когда-то Эдит.
— Все понятно. Собираешься повезти в подарок какой-нибудь Гретхен? — съязвила Эдит.
— Вам это безразлично теперь, милостивая государыня, — так же язвительно ответил Освальд, и оба замолчали. Полицейский надзиратель потерял терпение:
— На кого же записывать?