Женщина покачала головой, глядя на Прамниека.
— Тяжко вам живется. Давно ли в лагере? Наверно, городской?
Прамниек назвал свою фамилию.
— До войны был художником, а теперь самого разрисовали.
Он расстегнул на груди куртку и рубаху, показывая следы старых и свежих побоев.
— Вот как они разрисовывают, — повторил Прамниек.
Женщина вздохнула:
— Поздно мы начали их ненавидеть. Слишком поздно, милые… А они торопятся, спешат. Дочку мою замучили через два месяца после прихода. Зарыли, как собаку, в Бикерниекском лесу. Каждый день вот стираешь белье! — все-то оно в крови. Это ведь наша кровь, кровь несчастных, хороших людей. Кто за нее заплатит? Только сынок остался у меня на свете, он-то, наверно, будет мстить за нас.
— Красная Армия за все заставит заплатить, — тихо и упрямо сказал Приеде. — Зимой заставили их здорово перетрусить. Гитлера-то отогнали от Москвы.
— Сейчас немцы хвастаются, что их армия опять далеко ушла… — зашептал Прамниек. В последнее время он совсем уж разучился говорить громко. — Плохо это, плохо.