— Но ведь Ольги-то нет и никогда не будет.
— Это правда. Но ты живешь, я живу… живет народ.
— Оставь. Народу до меня нет никакого дела.
— Нам с тобой есть дело до того, что происходит с народом. Мы не можем отвернуться, закрыть глаза, уткнуться лицом в подушку. Мы не имеем права жить только для себя и своего горя. Приходится на старости лет сознаваться, что были до сих пор дураками.
— Что же еще остается нам в такое время?
— Драться, Прамниек…
— Увеличивать число жертв? Будто мало их было?
— Если даже мы не будем сопротивляться, все равно станем жертвами.
— Мое оружие — моя кисть, краски, карандаш. Но разве я могу сейчас показывать действительность? На другой же день меня убьют. Потом, может быть… По крайней мере так я думал в лагере. — Он криво усмехнулся.
— Если мы не будем бороться, нас перебьют, передушат в тюрьмах, рассеют по германским трудовым лагерям, и мы останемся рабами до конца жизни. Знаешь ты, сколько десятков тысяч Заукель угнал на каторгу? Каждый день угоняют нашу молодежь, отнимают у народа молодое поколение.