— Зайдем в квартиру. На лестнице неудобно.
Она отворила дверь и пригласила Прамниека в кабинет. На стене уже появился портрет Гитлера, а фотография Освальда Ланки стояла посреди письменного стола.
— Итак — счастливый отец? — Эдит улыбнулась. — Можно поздравить с сыном?
— Разве ты уже знаешь? — удивился Прамниек.
— Я и не то еще знаю. Расскажи, Эдгар, для чего тебя вызывал шеф пропаганды? Вышло там что-нибудь?
Она села в огромное кресло, положила ногу на ногу. Прамниек от волнения стал хрустеть пальцами.
— Вот об этом я и собирался поговорить. Они хотят, чтобы я дал рисунки для какого-то сборника… Против большевиков… Но я этого не могу… Ведь это же подлог. У художника тоже есть совесть… Искусство должно быть правдивым. Как мне работать, когда я сам буду презирать эту работу? Эдит, если ты мне друг, помоги увильнуть от нее.
— Так, так. Боишься скомпрометироваться! Совершенно напрасно. Большевики никогда сюда не вернутся. Мы останемся здесь навсегда. И тебе ни перед кем не придется оправдываться в том, что ты помогал нам. Не бойся, Эдгар, рисуй все, что тебе велят.
— Я не в состоянии. У меня ничего не выйдет.
— То есть как это не выйдет? Когда есть желание, всегда выходит.