И на другой день то же самое было.
А на третий день зайка-увалень с такой вестью прискакал: ведьма-де приказала, чтобы кобылы от кусачей не в конюшню спасались, а в дремучий бор, туда-де кусачам не пробраться.
У братца мурашки по спине пробежали, а волк-воришка говорит:
- Подумаешь! Будто и всего на белом свете кусачей, что слепни да осы Это ремесло и я разумею. А для моих клыков чащоба не помеха.
Так и вышло: напали вечером на кобылиц слепни-кусачи да осы-дудари, а кобылицы от них - в лес. Но не вышло по-ихнему: выгнали их из чащи волчьи клыки, а укусы слепней да ос домой загнали. Видит ведьма - кобылы выпасены, и говорит братцу:
- Получай завтра жеребенка - и чтобы духу твоего тут не было!
Братец и его друзья спать залегли, а зайка-увалень поскакал подслушивать, про что ведьма с жеребятами толкует. А она их вразумляет:
- Вы, одиннадцать, оставайтесь, какие есть. А ты, двенадцатый, самый мой наисильнейший,- ты завтра залезь под ясли и притворись, будто хворый, полудохлый. Парню можно из вас любого выбирать, какой приглянется: так рядились. Хворый будешь - он на тебя и не позарится.
Подслушал это зайка-увалень и несет братцу свежую весть. Наутро одиннадцать жеребят по конюшне скачут - да так, что спасу пет. А двенадцатый вверх тормашками под яслями валяется, да так тяжко дышит, ровно меха кузнечные шумят. Тех одиннадцать ведьма расхваливает, до небес превозносит, а про двенадцатого говорит: “Дурной был, дурным и подохнет”.
Но братец ее и не слушает: подавай ему хворого! Остальные что-то больно пугливые. Неохота ведьме отдавать двенадцатого жеребенка, да что поделаешь Уговор дороже денег.