"В понедельник о. эконом получил какое-то письмо из Петербурга, и о. Вениамин советовал скорее показать его о. Феодору; во вторник о. инспектор сам получил письмо от Преосв. Агафангела; все это, в связи с добрым расположением духа о. инспектора, заставляло меня предполагать, что получено известие о переводе куда-нибудь о. инспектора. Выбрав время, я прямо спросил о том о. Феодора; он отвечал, что -- нет; но через несколько времени прибавил, что сам подает просьбу об увольнении. Потом он предложил мне, не хочу ли я с ним отужинать, и я принял приглашение. Во время ужина я просил было его, нельзя ли отложить это намерение; но он, как видится, твердо решился, и после ужина я сам должен был сделать конверт для этого прошения, причем сам читал и медицинское свидетельство о невозможности для о. инспектора по состоянию его здоровья продолжать службу; в казанском климате особенно, прибавил мудрый доктор; я оставил о. Феодора без четверти в 12".
(1857 г. Нояб. 7-10-го). "Всенощная" (накануне храмового академического праздника -- 8 ноября) "отошла без 10 минут в 8 часов. В 9 часов о. Григорий прислал мне мою проповедь, только что прочитанную им, с приказанием представить ее немедленно о. ректору; я подал через келейника, и о. ректор сказал: "Пришлю"; и, действительно, вскоре прислал с на<д>писью: "Произнесть". В свое время я сказал проповедь без всякого смущения благодаря своей слепоте, потому что для меня слушатели почти не существуют. По окончании проповеди о. ректор дал мне просфору". Отличаю этот факт как признак, что о. ректор не безусловно преследовал все идеи о. инспектора, хотя могло быть и то, что он узнал их в моей переделке. Продолжаю выписку: "О. Василию Лаврову понравилась моя проповедь; после акта ее взял у меня один из наших товарищей-священников. Проповедь моя, как помните, стаченная на живую нитку, составлена, как и большею частию у нас ныне, из обрывочков мыслей о. инспектора, но, ограниченный объемом листа" (приказание о. ректора, объявленное всем проповедникам), "я не мог развить того, о чем бы, собственно, и следовало говорить, а большую половину ее составляют некоторые эффектные предисловия к самому делу; так что мне было бы очень стыдно, если бы проповедь моя попалась самому о. инспектору и он остался бы очень недоволен таким недобросовестным с моей стороны воровством его мыслей; если я взял чужие мысли, я должен был сделать из них пользу для других. О. Григорий очень верно подписал на ней, что есть мысли очень хорошие; потому что он сам очень хорошо знает даже то, откуда какая очень хорошая мысль взята мной. Эти очень хорошие мысли не могут не нравиться и другим. По крайней мере, не другому чему-нибудь надобно приписать то, что, по замечанию Павлова, никто изо всей церкви не слушал так внимательно мою проповедь, как Нат. Ив., она слушала и узнавала знакомые мысли о. инспектора. В субботу после всенощной у о. инспектора сидел помещик Леонтьев, и, вероятно, разговор зашел о моей проповеди; потому что за ней присылали было, но, на мое счастье, у меня ее еще не было дома". Так мы уже начали собирать жатву от сеяния о. Феодора. Но я при этом укажу нечто большее: важен не успех начинающего проповедника, а тот трезвый и серьезный взгляд на проповедь, который у меня высказан выше. Для ректора, архим. Иоанна, совершенно достаточно было того, чтобы проповедь студента была прилична и не подвергалась укоризне в мистицизме или в другом каком-нибудь осужденном уже направлении. Издавая полное собрание моих поучений в 1902 г. и включив в него некоторые поучения, писанные еще прежде посвящения, это поучение я не признал заслуживающим издания вместе с прочими. Одобрения Высокопр. Иоанна не заслужила не эта, а другая проповедь, на 8-е ноября, и не малосодержательностью, а по другим причинам162. Так серьезно относиться к делу церковной проповеди научил нас тоже о. Феодор.
(Воскресенье, 17-го вечером). "После всенощной Софья Дм. с Анной Ив. хотела зайти к о. инспектору и просила меня справиться, дома ли он. Она пригласила и меня с собой к о. инспектору. О. инспектор был особенно в духе; прочитал между прочим речь Филарета, митроп. Моск., при посвящении Евгения163 и потом рассказывал много интересного о Преосв. Филарете и Григории. О. инспектор угостил их чаем и продержал до 9 часов... Вчера еще поутру я слышал, что о. Вениамин получил из Петербурга письмо, в котором его уведомляют, будто о. инспектора нашего переводят от нас в Петербург, где устрояется под влиянием Преосв. Григория какой-то цензурный комитет164; в число его-то членов будто бы поступит и о. инспектор, с устранением от всяких других обязанностей. Ныне Софья Дм. подтвердила, что и она тоже слышала от кого-то в городе о переводе о. инспектора. Если это правда, я за него порадуюсь; тут ему огорчений будет меньше, чем на всяком другом месте".
"Наконец подтвердилась опасность, столько раз угрожавшая нам лишением о. инспектора. Вчера о. инспектор сам получил о том письмо от прокурора. Впрочем, он все еще надеется, что уважат его просьбу об увольнении его совершенно на покой в Макариевскую пустынь166, верстах в 3 от Свияжска. Ныне Софья Дм. и Нат. Ив. с детьми после всенощной сидели опять у о. инспектора и он продержал их до 9 ч., тогда как они, бедные, были не пивши чаю". Пустынь, в которую просился на покой о. Феодор, имеет очень красивый вид, когда смотреть на нее с реки, проезжая по Волге; она стоит в полугоре, сплошь покрытой от гребня горы и до уровня весеннего разлива реки густым лиственным лесом; но эта живописность пустынного жилища вовсе не обеспечивала даже самых неприхотливых потребностей, кроме одного блага -- совершенной затерянности и изоляции от цивилизованного мира. В этой пустыни и братия даже почти одни чуваши.
(1857 г. Нояб. 22-28-го). "Помнится, я писал Вам, что о. инспектор по поводу одного разговора обратил мое внимание на то, как часто обманываемся мы в надежде при исполнении самых пламенных наших желаний, -- при достижении того, к чему употребляли мы все наши усилия. Оттого-то нередко я, действительно, боюсь желать чего-нибудь определенно и особенно -- действовать к исполнению своего желания, а предоставляю обстоятельствам, течению дел -- и решить за меня, и даже действовать к тому или другому. Кстати -- об о. Феодоре... пишу тоже ответ на одно из мест Вашего письма: действительно, ему обязан я и большею частию умственного моего развития, и взглядом на нравственность, от которого невольно уже зависит у всякого и его действительная жизнь. Сумею или нет, смогу или нет воспользоваться тем, что вынесу из Академии; во всяком случае, вижу, что не напрасно по моем поступлении в Академию перевели сюда о. инспектора; по крайней мере, мне давалась возможность получить много добра на всю жизнь. Жаль только, что мало еще, слишком мало понял я и усвоил из того, что нужно было бы усвоить. Теперь вижу и то, что самые уроки мои Митеньке были не напрасны: они заставили меня самого подумать о многом, и многое из того, что прежде было вовсе непонятно" (очевидно -- из слышанного от о. Феодора), "довести, в большей или меньшей мере, сперва до собственного моего понимания". Через 48 л<ет> после того, как это было писано, на осьмом десятке моей жизни, могу подтвердить, что печать, наложенная о. Феодором на умственную и нравственную мою жизнь, не изгладилась и ему принадлежит все доброе, что я доселе еще не успел прожить и растратить.
"Софья Дм. поручила мне просить к ним на другой день (25 нояб.) о. инспектора, и я после третьего класса отправился к нему. (На этой неделе я старшим чередным.) О. инспектор принял меня очень ласково и проговорил почти весь последний класс. У Корсаковых быть -- наверно не обещался, потому что еще накануне обещался быть у Лукошковых, а сказал, что, если его задержат там, так он уже приедет к ним в середу. О. инспектора ныне, просто как какого-нибудь апостола, его казанские знакомые рвут одни у других из рук; каждый хочет видеть у себя в доме, и знакомые между собою целыми толпами приезжают туда, где, как знают, он обещался быть. Вот отчет за последние дни: в воскресенье поутру он был у Протопоповой, где его и задержали, так что он не поспел на обед к Загорским; у Загорских вечером его пригласил к себе на понедельник Лукошков, а на другой день получил приглашение Корсаковых; ныне, во вторник, он у Дубровиных, тоже по обещанию, взятому еще заранее; завтра должен быть у Корсаковых. А еще сколько таких, которым, при всем желании, не удастся с ним познакомиться; так, напр<имер>, m-le Ланн все просит Корсаковых прислать за ней, когда у них будет о. Фео-дор". "Вчера" (в середу) "вечер после урока провел я у Корсаковых, куда приехали Горталова и Антонина Ив., потому что ждали о. инспектора; потом, к общему неудовольствию, приехала еще одна дама, вовсе не расположенная к монахам и отличающаяся привычкой высказывать свое неблагоприятное мнение о человеке -- как скоро он вышел за дверь. Наконец часов в 8 приехал о. инспектор с о. экономом" (тоже монахом). "Его задержали, как узнал я после, А-й с женой, Покровский священник, и с С. В.166 Наталья Ив. чуть не плакала, что им помешали воспользоваться беседой о. инспектора".
"В состав цензурного комитета, устрояемого в Петербурге, кроме о. инспектора и о. Макария нашего, который будет, кажется, президентом {Впоследствии архиепископ Донской и Новочеркасский, известный своими трудами по описанию Нижегородской и Новгородской епархий, а в публицистике 60-х годов носивший прозвание Макара Гасильника167. "Нашим" он назван как бывший в Нижегородской семинарии профессором до пострижения еще в монашество.}, войдут еще Макарий, бывший здесь инспектором и сшибшийся в Твери168, и Фотий, Смоленский ректор. Частного обязанностью этого комитета будет издание книг для чтения простого народа".
(1857 г. Дек. 5/13-го). "Как у нас болен Залесский! {Залесский Петр Матвеевич, недолго служивший проф<ессором> в Тобольской семинарии, а потом -- в Тобольске же, в Омске по гражд. вед. и умерший правителем дел Степного ген<ерал>-губ<ернато-ра> в 1883 г.} У него тифозная горячка, и доктор говорит, что она только еще разыгрывается. На его несчастье, о. ректор почему-то не поладил с доктором; он только уже доживает, пока придет увольнение, и на его распоряжения не обращают почти никакого внимания. О. ректор, как божество, неприступен в своем кабинете. Впрочем, завтра о. инспектор хочет просить его, по просьбе нашей и пламенному желанию самого больного, чтобы его отправили в клинику" (университетскую); "я похаживаю к нему, да он, как обыкновенно больные, любит, по-видимому, чтобы к нему приходили, и даже требует моих посещений, потому что через меня скорее может надеяться довести -- что нужно бывает -- до сведения о. инспектора. О. инспектор ныне сходил к о. ректору и -- против всякого ожидания -- о. ректор изъявил свое согласие отправить Залесского в клинику".
"Наконец вчера пришла бумага о назначении нам в Академию новых наставников; о. ректор просил прислать ему пять монахов; но ныне на них, верно, неурожай: прислали светских -- одного из Петербургской академии {Василий Яковлевич Михайловский, сделавшийся известным впоследствии, в бытность свою Петербургским протоиереем, плодовитостью своих трудов по части законоучительства и преимущественно по объяснению богослужения, а также издатель различных словарей и указателей. В каталоге Тузова за 1896 г. насчитывается с его именем до 93 названий книг и брошюр.}, и другого -- тоже светского, из Киевской {Рублевский, перешел в Киевскую же академию.}, а остальные вакансии велено заместить достойными из воспитанников Казанской академии. По этому случаю меня здесь уже все поздравляют, как будто это было уже несомненно, что -- после Павлова -- следует оставить меня; а я между тем побаиваюсь, чтобы не оставили меня Действительным студентом169 за мое курсовое сочинение". "Вчера у Корсаковых о. Феодор рассказывал уже новость о назначении нам бакалавров, и ныне, когда Павлов пришел на урок, его уже встретили поздравлением". Заношу эти слухи и предположения, кстати сказать, далеко не оправдавшиеся170, потому что они состоят в связи с излагаемым далее рассказом об исполнении о. инспектором поручения о. ректора поставить ему бакалавра-монаха.
"Накануне у Корсаковых был о. инспектор и просидел до 12 часов; Александр Львович уже лег спать; о. инспектор посидит, посидит и спросит: "А что, чай уже вы в это время спали бы". -- "Да", -- ответит Софья Дм., а о. инспектор все-таки сидит. Они вчера сами просили его; часов в 5 Софья Дм. прислала ко мне записку, чтобы я узнал, не вздумает ли к ним о. инспектор и не прислать ли за ним лошадь. О. инспектор отвечал было, что ему нужно быть в университете и что оттуда он, может быть, заедет к ним, но проехал к ним прямо, хотя было видно, что собрался куда-то во всей форме" (т. е. в орденах).