"На другой день" (26 янв. в воскресенье) "он служил в последний раз у нас в Академии. По окончании обедни сначала царские врата затворили, чтоб народ знал, что общественное богослужение окончено; а потом, когда в церкви остались одни знакомые о. Феодора и студенты, он вышел и отслужил молебен в путь шествующим. После обедни наставники и знакомые все прошли к нему прощаться". "Быть может, и письмо это отправится с о. Феодором, особенно если он будет иметь время исполнить свое обещание -- быть у Вас в доме; мне бы очень хотелось, чтобы он побывал у Вас и благословил детей, а Вы посмотрели бы на этого маленького странного человечка. В субботу у Корсаковых я напомнил о. Феодору его обещание -- быть у нас, и он обещал мне снова, даже более: когда приедет в Нижний -- въехать прямо к Вам; если во время чая -- к чаю; если в обеденное время -- обедать; если к ночи -- ночевать".
"Я было думал отправить письмо это завтра с о. Феодором, но узнал, что он масленицу проживет на дороге, в деревне своих здешних знакомых -- Леонтьевых; потому тороплюсь отправить письмо вперед, вестником пред о. Феодором. Я уверен, что вы, батюшка, примете его как доброго человека, хотя бы и "с странными убеждениями", а вы, матушка, примете его, как меня. Так как я очень люблю и Вас и его, то мое живейшее желание, чтобы после этого свидания у Вас взаимно осталось, сколько возможно, доброе впечатление; дай Бог! Впрочем, если бы я знал, что должно случиться и противное -- все же я желал бы, чтобы о. Феодор побывал у Вас".
(Генв. 29-го -- 3 февр. 1858 г.). "Посылку свою зашил я с вечера и пошел дожидаться возвращения о. инспектора в его комнаты; приехал он часу в 12-м, и до часу я пробыл у него. Он спрашивал, что я хочу сказать ему, но я отвечал, что ничего не имею; просил, чтобы он мне сказал что-нибудь на прощанье, но он тоже не находил ничего. Тогда я спросил его, не осталось ли у него какого-нибудь образка, чтобы благословить меня; оставались два финифтяных образка Божией Матери, оба подаренных игуменьей 177. Один, маленький, о. инспектор взял себе, а другой, круглый, с вершок величиною, -- надел на шею мне. После того о. инспектор должен был еще заняться письмом, составить сказание о двух чудотворениях от Седмиозерныя Смоленския иконы Божия Матери для представления в Синод, вероятно по просьбе М<атери?> игумений, получившей исцеление; и он просидел за письмом до 6-го часу; в 8-м он, по обещанию, прислал за мной -- укладывать его бумаги. Я тут мало мог сделать, потому что был о. Григорий, усердно отыскивавший, нет ли чего лишнего между бумагами, чем бы можно было попользоваться. Да что греха таить, и я накануне не вовсе же бескорыстно напросился помогать при укладке бумаг; я просил, нельзя ли нам получить наши сочинения, в сочинениях наших у каждого записаны были мысли о. Феодора, то, что говорил он на эти предложения в классе; и о. инспектор сдал мне эти сочинения -- с тем чтобы я прочитанные роздал, а непрочитанные сжег; я выпросил позволение -- оставить последние собственно для себя. Мне же поручил о. инспектор предать сожжению и много других бумаг, а после его отъезда осмотреть все ящики, не завалилось ли где-нибудь чего-нибудь такого, что нужно истребить. Часов в 9 Леонтьев отпустил, без ведома о. инспектора, лошадей, присланных со станции, собрались провожающие, поставили закуску; в перемену о. инспектор зашел к нам в класс и перецеловался с нами; выехали из дома около часу; и так как это было между классами, то и студентам некоторым можно было выйти -- проводить его. Некоторые из его знакомых отправились в Козловку" (имение Леонтьевых) "и, вероятно, долго продержат его там".
Предположения мои и оправдались: о. Феодор выехал из Академии на масленице, должно быть в среду или во вторник (29 или 28 янв.178), а в Нижний Новгород приехал уже на первой неделе поста, в среду (5 февр.), следовательно, масленицу провел у Леонтьевых -- служил в ближайшей сельской церкви, и, я слышал, служение однажды окончилось уже в 4-м часу пополудни. О посещении о. Феодором моих родителей опять могу говорить словами того времени: приведу выдержки из письма моей матушки к моей сестре, в то время девочке лет 13 или 14-ти {Впоследствии -- неизменной спутницы и деятельной сотрудницы своего мужа, Григ. Никол. Потанина, в трех географических экспедициях по Монголии, в Китае и скончавшейся в последнюю экспедицию.}, гостившей тогда у знакомых в деревне179. Матушка писала: "У нас был о. Феодор. Какой единственный человек! Он не похож ни на кого -- сам на себя. Так прост! так смиренен! Неудивительно, что все желают его слушать и быть с ним. Он еще очень молод, низенький, маленький, волосы светлые -- как у тебя, довольно долгие, как простой монашек! Я сначала ошибалась и забуду сказать: Ваше Высокопреподобие -- просто: Батюшка! На первой неделе в среду -- прихожу от обедни, вижу: повозка стоит у ворот; вхожу -- он в гостиной и Ниночка" (младшая сестра, которой тогда было 4 года {Родилась 25 янв. 1854 г.}) "ему читает его маленькую Псалтырь в русском переводе180. Он так пристально рассматривал меня, когда передавал поклон от Валериана. Детей так и не отпускал от себя; обеих 181 обнимет, да и держит; а после закуски, когда сидели опять в маленькой гостиной, Ниночку держал все на руках. Стала я подавать ему чай, он сказал: "А детям?" -- я подала им в эту же комнату. Потом -- другую чашку: "А что же им еще?" И закусывать -- хотел было, чтобы мы все садились, но сел только папенька да монах, который с ним, да Лилов" (преподаватель Духовной семинарии), "который пришел -- видеть его. И так до вечерни мы пробеседовали. Ему были поданы с почты лошади. Начали благовестить к вечерне. Он встал, начал одеваться. Ему все присоветовают, что надеть, и надевает на него его человек, который и там у него жил" (т. е. в Казани), "камердинер и повар, -- и все. Он его и одевает, и усаживает, как дитя. Мы все вышли провожать его: и Капитолина Николаевна {Сестра моего отца, вдова сельского священника182.} с Александром Петровичем {Сын ее, ныне Преосвященный Алексий, еп. Вологодский.} и дети -- все как родного проводили". И через несколько строк: "Еще новость: Натолий" (сирота -- племянник моей матери, сын ее умершего брата183) "живет и будет жить у нас. Так советовал о. Феодор. Натолий пропадал от вторника масленицы и до пятницы первой недели". (Следовательно, о. Феодор, бывший у нас в среду, не мог его видеть, а был лишь разговор об этом "пропадающем" мальчике, лет 13-ти или 14-ти, жившем с своею мачехою.) "Его привезли в жалком виде ко мне, полубольного от холода; так он и живет у нас пока. Одеяния у него только Костина" (моего брата) "шинель да свои сапоги. Что будет -- не знаю! Надобно шить сюртук и проч.".
По поводу этой выдержки из письма моей матери позволю себе сказать здесь вообще об отношении о. Феодора к детям. Он говорил как-то, что дети напоминают ему новые серебряные гривеннички, которые не успели еще стереться и загрязниться от обращения между людьми. Так и они -- монеты, недавно еще вышедшие из рук своего небесного Мастера; тогда как сделавшийся поговоркою "стертый пятиалтынный" есть преточное изображение человека, обезличенного жизнью и носящего на себе следы житейской грязи. В детских душах о. Феодору особенно близко и живо являлся Христос как младенец. В Казани детское общество обыкновенно окружало его в доме Любимовой или Загорской. Это были две сестры, наследовавшие богатство от своего доктора-отца; Любимова -- замужняя, но бездетная, жила привязанностью к девочке, своей воспитаннице, Загорская -- незамужняя, целые десятки лет, до глубокой старости, провела жизнь, почти не вставая с своего кожаного кресла у окна. Летописи казанского бомонда не сохранили в памяти современников, что за крушение духа привело к такому своеобразному отречению от мира эту молодую, здоровую, красивую, богатую наследницу отцовского имения и капитала; известен только факт: она, как однажды надела черное платье, закрутила свои роскошные черные волосы в один кок, вместо плетения кос, и уселась в кресло, так и просидела всю жизнь -- созерцательницею и критиком жизни, не принимая в ней личного активного участия; она жила для своих крестьян, для своей многочисленной дворни, для своих приживальщиц, для своих пансионеров, получавших ежемесячные выдачи и по праздникам имевших -- каждый и каждая -- свое место за длинным обеденным столом своей патронессы. В среде этой дворни никогда не переводились и дети; они вырастали, воспитывались, обучались более или менее, выдавались замуж и давали новое поколение детей. Для одной из воспитанниц Е. В. Загорской жила даже гувернантка. И все эти благодетельствуемые становились -- одни более, другие менее -- предметами необходимости для благодетельницы, так что разлука с иными из них на 2, на 3 дня была для нее причиной неперестающего потока слез. Итак, в этом оригинальном монастыре всегда находились живые предметы таких же забот для отца Феодора, как и мои маленькие брат и сестра: "А что же детям? -- а что же им еще?" И вот такая маленькая хозяйка-гостья, которая на вопрос: кто был за столом? важно перечисляла: "Я биля, отеце Феодоля биля...", так, иногда, бывало, и заснет на коленях у о. Феодора, приклонившись головкой к груди его. Оставите детей приходити ко Мне (Лк. XVIII, 16).
А между тем как о. Феодор за стаканом остывшего чая, с ребенком на коленях или на диване подле него, сидит в гостиной за чтением Писания, другой какой книги или за беседой, а все собравшиеся слушают, в людской о. Феодор тоже служит предметом живейшего внимания и утешения всей дворни: там его Семен, долговязый Андрей или другой какой-нибудь из "советователей" и попечителей о. Феодора представляет его в его келейной жизни с подражанием всем приемам его и повествуя в драматической форме. Очень круто приходилось иногда бедному о. Феодору от этих попечителей о нем и об его имуществе; случалось, между ним и попечителем происходили такие разговоры: "Андрей! дай мне чаю". -- "Чай весь вышел". Пауза. "Ну, поставь самовар да подай мне хоть просто кипятку с сахаром". -- "Сахару тоже нет". Пауза еще более продолжительная. "Ну, дай кипятку мне без сахару". Это значило, что месяц подходил уже к концу: запасы, при содействии попечителей, истощались, а денег -- и без соучастия попечителя -- так давно уже не было, что и память о них сохранилась разве у той бедной вдовы, которая поусердствовала -- принесла сдобных горячих булочек собственного печенья и получила на свою бедность 10 руб. Попечители-Андреи властной рукой распоряжались не только в чае и сахаре, но давали направление и вещественным пожертвованиям, которые через их руки приносимы были о. Феодору: "Ну куда ему этакое добро!" -- говорил келейник, надевая сам черные шелковые перчатки, подарок почитателя, переданный через келейника. Что за монах ехал с о. Феодором -- не знаю и не помню. Дополню письмо моей матушки к сестре некоторыми вариантами рассказа о том же из письма ее ко мне и отзывом об о. Феодоре из письма отца моего, для которого проезд о. Феодора и часы, проведенные им у нас, были первым и единственным случаем проверить личными впечатлениями то, что он знал из моих писем. Матушка писала: "Сильная вьюга задержала о. Феодора в дороге. Иду от обедни -- вижу, у ворот стоит огромнейшая повозка: не прошла в ворота..." (а дом наш стоял во дворе) "Что это за человек о. Феодор! можно ли его не полюбить? Если бы чаще беседовать с ним, какая бы была польза душевная! какое смирение и любовь в нем..." "Говорил о монашестве и о тебе. Говорил и со мной, особенно еще о тебе. Если не убедил, то много успокоил; так что я, кажется, спокойно встречу и перенесу, если нужно будет, если бы случилось, твое решение. Однако кончили тем: "Как Бог устроит!" Сказал, как его мать скоро и спокойно благословила и отдала его Божией Матери..." "После, когда Лилов ушел, сидели в маленькой гостиной: я вкоротке рассказала ему об Анатолии и просила его советов. Что бы ты думал, сказал о. Феодор? "Возьмите его к себе", и далее... как обыкновенно, ты знаешь, он говорит. После моих рассказов он говорит: "Значит, он воришка и лакомка! жаль, жаль! как бы хорошо, если бы вы взяли его!" -- и при этом много раз поминал, что "надобно -- как своих детей содержать, так и его; ведь уж он привык лакомиться, так надобно"; потом, усмехнувшись, глядя на Костю и Леона, сказал: "А вам будет это неприятно?" и при этом рассказал один пример, матери его друга и товарища, умершего уже во Владимире184, как она делила всех наравне с своими детьми..." "О. Феодор, говоривши об Анатолии, сказал еще: "Вот Валериан В., может быть, его к себе возьмет, да -- нет! нет! тут нужно вот материнское-то... да, да!" Отец писал не в повествовательной или драматической форме, и пусть его слова послужат окончанием этой части моих воспоминаний об о. Феодоре в период казанской его жизни и переходом к воспоминаниям из периода жизни о. Феодора в Петербурге и Переславле. Он писал:
"Скажу еще несколько слов об о. Феодоре. Он с высоким стремлением, как видно, и с обширным взглядом на мир! Но как же ограничен, как тесен круг, в котором должна обращаться его деятельность. Как мало потому он успеет принести пользы человечеству. Другое дело, если бы он, при этом своем стремлении идти и других вести к духовному совершенству, был деятелем в сане белого священника! {Слова отца имели в этом месте, быть может, не совсем безотносительное значение; имелся в виду я.} Теперь, по собственному его сознанию, он за великое дело считает, когда удается ему возвести к Отцу (его выражение) отца или поставить на этом же поприще другого подобного себе деятеля, каким он признает тебя, не в обиду сказать твоей скромности. Из других выражений о. Феодора нельзя было не заметить, что, при всем его уме, ему недостает опытного знания света и условий общего быта! Жалко этого. Давно бы ему надобно было выйти из-под спуда, чтобы и самому людей посмотреть, и себя показать людям. Петербургское общество, полагать надо, наполнит пробелы его мыслящей души. Если что утешительно в о. Феодоре, так это -- благость, неизъяснимо приятная младенческая простота. Да укрепит его Господь в этой -- редко встречаемой ныне в иноках добродетели! Вот впечатление, произведенное на меня твоим добрым другом и отцем!"186
Предвидение моего отца оправдалось. Занятия в цензурном комитете дали другое направление деятельности о. Феодора: из пустынного аввы подневольных послушников академического монастыря он поневоле сделался публицистом. Цензорство должно было привести его в непосредственные отношения и с издателями, что, вероятно, облегчило для него дело издания его произведений. Но главное было в том, что соприкосновение с современной светской литературой {От Добролюбова я сам слышал, как горячо принимал о. Феодор к сердцу дело русской мысли и жизни, когда ему как цензору светской литературы и публицистики в статьях, подлежащих духовной цензуре, приходилось быть судией этой мысли в годы освободительного движения186.} властительно потребовало от него говорить "О православии в отношении к современности" и "О современных духовных потребностях мысли и жизни, особенно русской".
Кончая эту часть воспоминаний об о. Феодоре, позволю себе заметить, что письма мои, касающиеся его собственно, кроме этого биографического значения, представляют и довольно цельную картину вообще академической жизни того времени. Но картина эта была бы несравненно полнее и живее, если бы я не был ограничен в своих выписках специальным предметом настоящей монографии. Для истории академической жизни в конце 50-х годов в письмах моих остается много еще не использованного материала.