— Жидок?.. Должно быть, несомненно так, высокопочтеннейший посол! Я тотчас увидел, лишь взглянул на него, и сказывал об этом встречному и поперечному. Поганый жидок! Да, да, несомненно! И говорит в нос на израильский лад, и такой же трус, как обыкновенно бывают из еврейской породы. Иногда чванлив, только что не плюет на небо, в другой — стоит на него лишь прикрикнуть хорошенько, тотчас задрожит, как лист тополевый.
— Радуюсь, что здесь вы по крайней мере проникли его, почтенный переводчик.
— Теперь и многие разумеют его ничтожным лекаришкой; по мне и вся Москва затрубила про него. Без хвастовства сказать, высокомощнейший посол, мне стоит только намекнуть, уж во всех концах города кричат: быть посему; дворской переводчик это сказал. О, Русь меня знает, и я знаю Русь!
— Прошу вас и мне быть полезным в передаче моих слов.
— Не преминую, не преминую. Разнесу новые вести о нем на крыльях усердия (тут он ковыльнул хромою ногой) и любви к высокой истине (опять запятая). Как благодарили бы здесь вас, благороднейший из благороднейших рыцарей, если б вы успели склонить нашего государя, чтобы вышвырнуть жидка за рубеж Московии!
— Это легко сделать. Я открою глаза Иоанну: я предложу ему другого лекаря. Есть у меня один на примете, не этому обманщику чета. Именно: майстер Леон, придворный врач императора — такой весельчак, балагур и чудно знает свое дело. Вообрази, раз император хотел испытать, до чего простирается его искусство; велел потравить его собаками. Собаки истерзали его, но сами издохли, а он? Думаешь, умер, по крайней мере слег? Нет, заменил все раненые места живьем и на другой день смеясь явился ко двору будто ни в чем не бывал.
— Чудо! — воскликнул переводчик и спешил передать депутации подвиг врачебного искусства.
Бояре перекрестились от изумления и ужаса; один Курицын, в знак сомнения, покачал головой.
— А как зовут здешнего… ну… жидка-то?..
— Онтон-лекарь, — отвечал дворецкий.