Весь не свой, будучи одержим бесом знаменитости, явился Варфоломей к лекарю Антону. Тон, вид, осанка, походка, несмотря на хромоту, все в нем означало какую-то важность, невиданную, неслыханную в нем доселе. Это исступление не укрылось от Эренштейна. Он померил его с ног до головы, осмотрел крутом и засмеялся.
Переводчик начал говорить, задыхаясь от усталости, но сохраняя все свое ужасное величие:
— Посол всемощнейшего, всесветлейшего императора немецкого Фридерика III, благороднейший рыцарь Поппель, по прозванию барон Эренштейн (здесь он иронически посмотрел на Антона), приказал тебе, лекарю Антону, немедленно явиться к нему.
— Приказал?.. мне?.. немедленно?.. — сказал Антон, продолжая смеяться от всей души. — Ты, видно, ослушался, господин великий посол великого посла?
— Передаю тебе, что слышал своими ушами.
— Правда, есть чем и слышать!.. Нет ли у него больных?
— Нет.
— А если я не пойду, крепка ли будет голова на плечах моих?
— Не ручаюсь. Берегись, Антон-лекарь!
— Так поди, скажи ты, всесветный переводчик, своему светлейшему послу и рыцарю и барону, что он невежа; что если желает меня видеть, пусть явится ко мне, Антону-лекарю, по прозванию Эренштейну, просто — без баронства. Да еще кстати передай дураку, бывшему книгопечатнику Бартоломею, что если он осмелится заглянуть ко мне хоть одним глазом, так я ему обрублю его длинные уши. Слышишь ли? (Здесь он могучей рукой заставил переводчика сделать искусный пируэт, отворил дверь и толкнул за нее презренное существо, так что ножки его залепетали по полу, будто считали ступени.)