Проезжая мимо Жолтиковского бора, вспомните, что под мрачным навесом его совершилась эта передача.
— Кабы у меня было поболее таких слуг, — сказал Михайло Борисович, обнимая Хабара на прощание, — Тверь была бы крепка за мною.
Литвянка обратила голову, чтобы не показать слез, выпадавших из ее глаз, потом протянула руку Хабару в знак своего благоволения. Этот не поцеловал руки и сказал с гордостью:
— Не взыщи, у чужой господыни руки не целую.
Покраснела княгиня до белка глаз, и дуги ее черных бровей сошлись от негодования.
— Ну, так мне эту хорошенькую ручку! — воскликнул Андрюша, слезши с лошади и сняв свой шлем.
Белую ручку подали ему с большим удовольствием и обняли пригожего воина-мальчика.
— Кто ж проводит нас? — сказала княгиня, обратив с живым участием на Антона огненные глаза свои.
Хабар спешил отрядить достаточное число охотников, которые должны были сопутствовать бывшему тверскому властителю до первого яма; сам спешил с Холмским в город, чтобы остановить разлив пламени и напрасное кровопролитие. Антон поехал с ними; пора было ему исполнять обязанности врача (об этом он едва ли не забыл). Он был очень рад, что избавился обворожительных очей Казимировой внучки, не опасных, но затруднительных. Вместо него неизбежный Андрюша напросился в проводники. Зато на первом привале в роще колена прекрасной литвянки служили ему изголовьем: утомленный, заснул он на них, как на коленях матери, сном крепким, сном ангельским. И жаркий, тревожный поцелуй не возмутил его чистых видений.
На другой день княгиня и князь убеждали Андрюшу проводить их еще верст с десяток. Он согласился.