Боярин взглянул пристально в око Афоне и примолвил:
— Ты неспросту речь ведешь, Никитин.
— Сам ведаешь, боярин, перед сказкою всегда присказок. А веду я речь к тому, коротко лето и нашего жития. У кого есть детки, надо подумать, как бы им теплое гнездышко свить, как бы их от непогоды на теплые воды.
— Птицы небесные не сеют и не жнут, а с голоду не умирают, — возразил боярин, — обо всех их господь равно промышляет, равно их от грозы приючает, показывает им всем путь чист в привольную сторону. А нам за грехи ли наших прародителей или за наши не всем одинака доля дается: кому талан, кому два, овому нет ничего. Забот и у нас о детках не мало, да… (тут он глубоко вздохнул).
— Иной летает соколом с руки великокняжеской, — перебил Афоня, — что ни круг, то взовьется выше; другой пташке не та часть. Поет себе щебетуньей ласточкой, скоро-скорехонько стрижет воздух крыльями, а дале дома родимого не смеет. Не все ж по тепло на гнездо колыбельное; придет пора-времечко, надо и свое гнездышко свивать и своих детушек выводить.
— Опять отвечу: наша доля и наш урок в руке господней, без него и волос с головы не падет.
— Не взыщи, осударь, Василий Федорович, коли я, худородный, бездомный странник, молвлю тебе не в укор, не в уразумение, а в напоминание. У нас на уме все сокровища земные, то для себя, то для деток, а про сокровища небесные, их же ни тля, ни червь не поедают, и впомине нет. А там придет час Христов, аскамитных кафтанов, ковшов серебряных, ларцов кованых с собой не возьмем; явимся к нему наги, с одними грехами или добрыми делами.
— Господь ведает, по силам и разумению трудимся о спасении души нашей и детей наших.
— Трудишься? а ищешь богатых, знатных женихов осударыне Анастасии Васильевне?..
Не оскорбился боярин этим упреком и отвечал ласково: