— Теперь говорите за мною, — прервал дрожащим голосом Фиоравенти, будто испуганный священнодействием, — но помните, что двадцать минут, не более, осталось для помощи вашей супруге. Упустите их — пеняйте на себя.
Эренштейн продолжал таким же торжественным, глубоко изливающимся из души голосом, но так, чтобы его нельзя было слышать в спальне жены:
— Если моя Амалия будет спасена, клянусь всемогущим богом над пречистым телом его единородного сына, и да погибну я в муках адских, да погибнет, как червь, род мой, когда я преступлю клятву эту…
Тут он обратил глаза на врача, ожидая его слов.
Врач с твердостью произнес:
— Если у меня родится сын, первенец…
Барон повторил:
— Если у меня родится сын, первенец…
— Году отдать его, сына моего, падуанскому врачу Антонио Фиоравенти…
Барон остановился… к сердцу его прилил горячий ключ… Он взглянул на искусителя всею силою своих понятий… Этот взгляд напомнил ему приключение в Риме… Он узнал своего противника и угадал свой приговор.