Если может быть рай на земле, так Антон испытал его целый месяц в богемском замке. О! конечно, не променял бы он этого бедного жилища, дикой природы на берегах Эльбы, ласк убогой матери, которой старость мог он успокоить своими трудами и любовью; нет, не променял бы всего этого на великолепные палаты, на старания знатных родителей пристроить его ко двору императора, на раболепную прислугу многочисленных вассалов, которых он властен был травить собаками.

И, верный своему обету, с мыслью быть полезным матери, науке и человечеству, мечтатель покинул этот рай. Мать благословила его на далекое путешествие в край неизвестный. Она боялась за него, но видела, что Московия сделалась для него обетованною землею, и могла ли отказать его желаниям?

Глава четвертая
Замысел

Постигнут ты судьбы рукой,[39]«Постигнут ты судьбы рукой…» — из баллады В. А. Жуковского «Двенадцать спящих дев».
И жизнь тебе мученье;
Но всем бедам найти конец
Я способы имею.
К тебе нежалостлив творец:
Прибегни к Асмодею…
И грудью буду я стоять
За друга и за брата.
Громобой. Жуковский


Так на взаимную пошло у них услугу.
Хмельницкий[40]«Так на взаимную пошло у них услугу» — строка из комедии в одном действии Н.И.Хмельницкого «Светский случай».

Наступил день Герасима-грачевника, 4 марта, когда показываются крикливые вестники благодатной весны; но тогда грачи еще не прилетали, потому что зима была ленивая или спесивая, не трогалась с места, не уступала своего владычества счастливой сопернице. Только что рассветало. У плотины мельницы, стоявшей на Неглинном пруде, съехались два всадника, по-видимому, два боярина. Они стали держать путь в Кремль, к Боровицким воротам. Казалось, нельзя было соединить двух существ, так несходных по наружности. Несмотря на это, проницательный взор угадал бы в них душу, вылитую по одному образцу, с небольшими разве отметками, для которых природа так изобретательна.

Помните ли вы Петрова в Роберте-Дьяволе?[41]Помните ли вы Петрова в Роберте-дьяволе? — «Роберт-дьявол» — опера немецкого композитора Джакомо Мейербера (Якоб Бер, 1791—1864), либретто Скриба и Делавиня, поставленная в Петербурге в 1813 году и в течение четверти века не сходившая с русской сцены. Петров Осип Афанасьевич (1807—1878) — известный оперный певец, с 1830 года до конца жизни певший в труппе русской оперы в Петербурге. В «Роберте-дьяволе» он исполнял одну из главных партий — злого духа, сына сатаны — Бертрама, отца Роберта-дьявола. Ниже Лажечников неточно цитирует слова дуэта Бертрама и Рембо из I действия, явление III. И как не помнить! Я видел его в этой роли только раз; и до сих пор, когда вздумаю о нем, меня преследуют звуки, будто отзывы из ада: «Да, покровитель!!» — и этот взгляд, от обаяния которого душа ваша не имеет сил освободиться, и это шафранное лицо, исковерканное беснованием страстей, и этот лес волос, из которого, кажется, выползти готово целое гнездо змей. Оденьте только этого Петрова в старинное русское платье, опоясанное серебряным ремнем, в богатую шубу на пышной лисице, в высокую горлатную шапку, и вы тотчас ознакомитесь с одним из ехавших по плотине Неглинного пруда. Под ним был могучий конь, оседланный богатым черкасским седлом, гремящий узорчатою сбруей, писанной серебром, пополам с рыбьими зубами. Другой всадник был маленький, худенький — глаза поникшие, с постным лицом, с смиренными, робкими движениями, казалось, воды не замутит, приветливый, низкопоклонный. Сущий агнец!.. Но если он из своей раковины выползал исподтишка на свет божий и высматривал кругом искоса, сквозь ресницы сонных, едва полураскрытых глаз, то, уверьтесь, он видел свою жертву по-ястребиному, тотчас хватал ее и опять скрывался в своей нечистой скорлупе. Снимая шапку, довольно поношенную (а это делал он с товарищем очень часто, в виду каждой церкви, перед которой русский Бертран творил наскоро, слегка, крестные знамения, между тем как смиренник означал их глубоко, протяжно, ударяя себя в грудь), снимая свою шапку, он обнажал голову, едва окайменную какими-то ощипками седых волос. Под масть им опушка его шубы была так вытерта, что трудно было бы угадать зверя, давшего ей мех с плеч своих. Тощая клячонка с приличною сбруей едва под ним переваливалась. Летами он далеко ушел от товарища. Этому могло быть с небольшим сорок лет; он красовался во всей силе жизни; напротив, тот казался хилым стариком. Один был боярин, другой — боярин и дворецкий великого князя. Молодцам этим дана была по шерсти и кличка: первого звали Мамоном[42]…первого звали Мамоном… — Мамон, или Мамона, — в христианских церковных текстах — злой дух, олицетворение стяжательства, сребролюбия, а также грубых, низменных удовольствий. Лажечников изображает боярина Мамона, о котором из истории известно очень немного, злодеем, что подчеркивается и его именем., второго Русалкой.

— Все ли бог милует, Михайло Яковлевич? — спросил Мамон.

— Твоими молитвами, батюшка Григорий Андреевич! — отвечал Русалка. — А то, где бы? по тяжести грехов моих меня бы и земля не снесла.

— Безгрешен один господь.

— Господь на небеси да еще, прибавить изволь, господин наш и всея Руси великий князь.