— Берусь за это. Тебе нельзя замолвить и словечка: о твоем размирье с Образцом если не знает еще наш господин…
— Так узнает ныне же, и через тебя… не правда ль?
— Не утаю, батюшка, поведаю… Ныне я на тебя, завтра ты на меня, скажем друг на друга, только такие дела, за которые Грозный потрясет по маковке[54]…Грозный потрясен по маковке… — Иван III, так же как впоследствии его внук Иван IV, получил прозвище «Грозного» за беспощадную борьбу со своими политическими противниками., а корня не тронет. Ты цел, я цел, а мы свое дельце сделали. Но речь, кажись, мы вели о немчине. Ты ведаешь, Образец в набережных сенях обидел посла немецкого. Грозно повел тогда на него очами Иван Васильевич; несдобровать бы воеводе, да шелонская битва была на горячей памяти, и… цел остался он. А прислушайся ушком у сердца великого князя: ох, кипит, гудит в нем нелюбье. И будет легче ему, хоть окипь сбросить на рьяного боярина и за почетного немчина отплатить ему немчином же. Стоит только намекнуть…
Остановил Мамон своего коня, скинул шапку и, опустив ее низехонько, также поклонился, сколько мог ниже, как бы признавая его сатанинское первенство.
Этот, ухмыляясь, слегка приподнял свою и примолвил:
— Люди свои, сочтемся, батюшка Григорий Андреевич!
— Мы сочлись уж, если признаешь мою услугу. Будем говорить душа в душу. Ведь ты начал дело о князе Лукомском и толмаче его?[55]…дело о князе Лукомском и толмаче его? — В 1493 году в Москве были сожжены в железной клетке по обвинению в попытке отравить великого князя приехавшие из Литвы князь Иван Лукомский и переводчик поляк Матиас. Лажечников, как просветитель и гуманист, не мог оправдать одно из вопиющих проявлений варварства тогдашнего века и в своем романе выступил с горячей защитой Лукомского и Матиаса.
— Видит бог, в угоду Ивану Васильевичу и ради добра земле русской… Литвин подослан своим государем Казимиром[56]Казимир IV Ягеллончик (1447—1492) — великий князь литовский, король польский. известь Ивана Васильевича… холоп на него показал… зелье нашли… чего лучше, чтобы придраться к Литве, где пристань держат для всякого, кто только осерчает на нашего господина!
— Пытал я Лукомского и толмача, латынщика Матифаса… не признались! Призывал баб лихих, давал лизать зелье, одной всыпал насильно добрую задачу в горло, давал в хлебе собаке: ни баба, ни собака не околели.
— Ну что ж после, родной?.. — спросил Русалка со страхом.