С посохом великого князя и его горлатною шапкой второго наряда дворецкий ожидал его у дверей средней избы, отделявшей повалушу от брусяной, в которой находился Русалка. Голые стены этой избы красовались только с четырех сторон иконами огромного размера, в кивотах, с подвесками из камки, унизанной или золотыми дробницами или угорскими (венгерскими) пенязями (Pfennig)[62]пфенниг (нем.). В обширной комнате не было никакой мебели, кроме дубового стола, украшенного искусною резьбой, и двух скамеек с суконными полавочниками; под каждой стояла колодка (скамеечка для ног) и подостлан был кизылбахский (персидский) ковер, или подножье, как называли наши предки. Все было тихо, как в склепе. Неподвижно стоял Русалка, прикованный слухом и всеми помыслами к двери, через которую должен был выйти великий князь. Вдруг в средней избе прокричал кто-то смутно, словно больной, сердитый старик, странным, охриплым голосом:
— Царь Иван Васильевич! Царь Иван!
Тут Русалка лукаво улыбнулся, съежил плеча и покачал головою, будто хотел сказать: то-то потеха! Потом приложил ухо к двери. Вот что там говорили. «Хе, хе, хе! Фоминишна, это твое дельце, — сказал мужской голос. — Ты навела меня на татар, а теперь вижу, куда гнешь… Спасибо, спасибо!» Скрипнула дверь, и послышался голос женщины: «Пора! тебе уж вся Русь кланяется этим именем, да и римский цесарь называет тебя своим братом». — «Царь Иван, царь Иван!» — закричал опять старик. «Довольно, — прервал владычный голос мужчины, — у меня и без того много царя сидит в голове: не угомонишь ничем. На сердце пора, да на деле не то; давно глаз видит, да зуб неймет… Вся Русь?.. Где она? где это царство, сильное, владычное, дружное, словно одно тело, у которого руки и ноги делают, что похочет голова?» — «Ты угомонил татар, покорил Новгород и раскинул свою державу так широко, что можешь назваться царем русским», — прервала Софья Фоминишна. «Да, раскинул широко, и что захватил, то держу крепко; а тут на сердце налегли свои и вяжут меня. Подлинно, кровные! Кругом затынили меня Ярослав, Ростов, Углич, Рязань; не крепка и калитка моего царства на чужой Верее[63]Верея — небольшой город недалеко от Москвы, центр второстепенного Верейского княжества, входившего в Можайский удел.… едучи в свой Новгород, запинаюсь всегда о Тверь… Выгляни-ка в окно, люба моя; не увидишь ли из него чужого княжества, чужой трети! Подивись на каменные палаты, на чудные домы божий моего стольного града, на хоромины наши… Чай, во фряжской земле[64]Фряжская земля — итальянская земля. таких не видано?.. Ох, ох, ох! инда зазорно было мне после немецкого». — «Храм Пречистой[65]Храм Пречистой — то есть Успенский собор. на диво построит нам Аристотель; скоро будут к нам новые палатные мастера… построят и тебе дворец, и твоим боярам палаты. Лет через пяток Москву не узнаешь». — «Прежде свалим тыны, срубим заставы, а там, если господь продлит живота, построим себе и царские палаты. Тогда буду царем всея Руси не одним прозвищем; тогда скажу: видно, бог избрал на то своего раба Ивана! Да, буду царем!» — С этим словом распахнулась дверь, и великий князь быстро вошел в брусяную избу, где стоял Русалка, успевший приготовить свою личину по надобности.
Иван Васильевич собирался принимать епископа тверского и одного из именитых людей тамошних, присланных шурином его и великим князем тверским, Михаилом Борисовичем. Послы приехали от меньшего брата, разжалованного уже из равного[66]Послы приехали от меньшего брата, разжалованного уже из равного. — Имеется в виду Михаил Борисович — князь тверской (1461—1485), помогавший Ивану III в борьбе за освобождение от татарского ига. В XIII—XIV веках Тверь была столицей сильного княжества, соперничавшего с Москвой за великокняжение. Однако с возвышением Москвы значение ее стало падать, и Иван III в сношениях с тверским князем уже называет его «меньшим братом». После покорения Москвой Тверского княжества бежал в Литву., для переговоров и извинений по случаю перехваченной переписки его с Казимиром, королем польским. Для этого приема великий князь московский оделся, поверх нескольких платьев разного наименования, в богатый становой кафтан, с выводами на нем людей: чем пышнее стояла одежда, тем краше и великолепнее считалась. Черные волосы его резко выпадали из-под тафьи (татарского колпака), жемчугом шитой. На груди висела золотая цепь с большим крестом из кипарисова дерева, в котором хранились частицы мощей. Перстень на среднем пальце правой руки сиял своею золотою, филиграновой оправой, а не камнем в ней, который не отличался ничем от голыша. Но этого камня не отдал бы Иван Васильевич за дорогие самоцветы: это был талисман — подарок от союзника и друга, крымского хана Менгли-Гирея[67]…это был талисман — подарок от союзника и друга крымского хана Менгли-Гирея… — Об этом подарке хана пишут Н.М.Карамзин в «Истории государства Российского» и Н.Полевой в «Истории русского народа». Надпись на перстне («Тебе ведомо, что в Эндустанской земле…») Лажечников цитирует по книге Полевого., в свою очередь, получившего его из Индии. Вот что, по словам летописца, писал к русскому великому князю Менгли-Гирей, посылая этот дар: «Тебе ведомо, что в эндустанской земле кердеченом зовут однорог зверь, а рог его о том деле надобен: у кого на руке, как едячи, то лизати, и в той ястве, что лихое зелие будет, и человеку лиха не будет». Из этого-то будто рога частичка была вставлена в перстень, и потому Иван Васильевич никогда не скидал его, свято храня завет своего союзника, а может быть, с намерением предупредить всякое покушение на отраву.
С одной стороны, быстрый, огненный взор из-под черных, густых бровей на дворецкого — взор, который редкий мог выдержать и от которого женщины слабого сложения падали в обморок. Казалось, им окинул он своего слугу с ног до головы и обозрел душу его. С другой стороны, глубокий, едва не земной поклон, которым Русалка хотел, казалось, скрыться от испытующего взора, вручение посоха и целование властительной руки. Шапку не принял Иван Васильевич и дал знать, чтобы он положил на одну из скамеек.
— Слышал ли, дворецкий, чем величала меня заморская птица? —спросил великий князь, прояснив свое нахмуренное чело.
В самом деле, странный голос, слышанный дворецким, был крик попугая, поднесенного великой княгине Софье Фоминишне немецким послом. Дочь Палеологов, награжденная от природы силою ума и воли, в которой отказано было ее братьям[68]Дочь Палеологов, награжденная от природы силою ума и воли, в которой отказано было ее братьям… — Лажечников противопоставляет Софью Палеолог (см. прим. ранее) ее братьям, Андрею и Мануилу, которые до 1453 года владели Мореей (Греция), а после захвата полуострова турками были приняты из милости при чужих дворах: Андрей — в Италии, Мануил — в Константинополе., знала очень хорошо, какая безделица нужна была, чтобы решить супруга на исполнение великого дела, созревшего в могучей душе его. Она первая гласно не захотела быть рабыней татар. Выпросив для себя Ордынское подворье[69]Выпросив для себя Ордынское подворье… — Так русские называли дом в Кремле, в котором жили во времена татарского ига представители Золотой Орды, следившие из него за всем, что делалось в Москве. Софья Палеолог через послов с богатыми дарами просила татарскую царицу уступить ей этот дом, мотивируя просьбу тем, что собирается выстроить на этом месте церковь вследствие бывшего якобы ей божественного видения. Взамен Софья обещала построить татарам другой дом в Кремле. Таким образом татары были изгнаны из Кремля, другого же дома им не было предоставлено. и, таким образом, выгнав их из Кремля, Софья навела великого князя на мысль, что они сделались недаром уступчивы и что так же легко будет выгнать их из русской земли. Теперь же, когда Иоанн, унизив Казань, покорив Новгород и разведавшись с ордою, замышлял об освобождении своего государства от уделизма[70]Уделизм — так Лажечников называет феодальную систему уделов, раздел государства на отдельные самостоятельные княжества между представителями правящей династии., стеснявшего его внутри и находившего ему врагом извне, хитрая и честолюбивая Софья искала разных средств усладить для него подвиг несправедливый, но необходимый. И потому втайне выучила заморскую птицу величать Иоанна именем царя[71]…выучила заморскую птицу величать Иоанна именем царя… — Честолюбивые действия Софьи представляют отражение возникшей в тот период идеи Москвы — «третьего Рима», преемницы второго Рима — Царьграда (древнерусское название Константинополя), павшего под натиском турок. Великий князь московский в результате женитьбы на Софье Палеолог стал рассматриваться как наследник власти византийских императоров. Идя навстречу этим настроениям, Иван III принял государственный герб Византии — двуглавого орла., которое столько льстило ему.
— Видно, вещая птица, господине! — отвечал хитрый царедворец, подставляя к окну скамейку, а потом под ноги великого князя колодку, обитую золотом, и ковер. Все это исполнялось по движению глаз и посоха властителя, столь быстрому, что едва можно было за ним следовать. Но дворецкий и тут не плошал. Откуда взялась прыть у хилого старика, в котором, по-видимому, едва душа держалась.
На полавочнике были вышиты львы, терзающие змея, а на алтабасной (парчовой) колодке двуглавый орел. Эта новинка не избегла замечания великого князя: черные очи его зажглись удовольствием. Долго любовался он державными зверями и птицею и, прежде нежели сел на скамейку и с бережью положил ногу на колодку, ласково сказал:
— И ты ныне, старый пес, видно, сговорился с Фоминишной потешить меня!