Там, на его постели, отдыхал Афоня крепким сном праведника. Выплакав свое горе, прилег под бок к старцу и злополучный Дмитрий. Царевич и убогий тут уравнялись. Одному снились в эту ночь столы великокняжеские и пышный венец, горящий, как жар, на голове его, и приемы послов чужеземных, и смотр многочисленной рати; другому — гостеприимная пальма и ручей в степях Аравии. Убогий проснулся первый, и как изумился он, увидав подле себя царевича! Грустно покачал он седою головой, прослезился и только что начал благословлять его, как послышался веселый, отважный возглас во сне Дмитрия Ивановича:

— Молодцы!.. на татар… на Литву!..

И вслед за тем пробудился княжич. Долго протирал он себе глаза, озирался вокруг себя и потом, упав на грудь Афони, залился слезами:

— Ах, дедушка, дедушка! мне снилось…

Голос его заглушили рыдания.

Скоро и все, что он видел и слышал в палатах великокняжеских, стало казаться ему сонным видением. Только припоминая себе этот тяжкий сон, он чувствовал на челе своем ледяную печать, которую наложили на него уста венценосного мертвеца.

Пришла зима; все было в черной избе по-прежнему. Переменились одни декорации: утих однообразный шум капели, исчезла и светлая точка на пузыре одинокого окна; вместо их серебряная кора облепила углы стен и пазы потолка; а светлую точку, сквозь которую узник видел небо с его солнышком и вольных птичек, покрыла тяжелая заплатка. Но Афоня по-прежнему навещал тюрьму. Он досказал свою повесть о немце, которого называли басурманом, и доброписец Небогатый, передав ее исправно бумаге, положил свиток в кованый сундук — внукам на потешение.

Прошло года три с небольшим.

Венчанного узника не стало в тюрьме, и Афанасья Никитина не видать уже было в ней. Знать, Дмитрия Иоанновича выпустили на свободу?.. Да, господь освободил его от всех земных уз. Вот что пишет летописец: «1509 года, 14-го февраля, преставился великой князь Дмитрий Иоаннович в нуже, в тюрьме».[13]«… 1509 года, 14 февраля, преставился великий князь Дмитрий Иоаннович в нуже, в тюрьме» — неточная цитата из Воскресенской летописи. Герберштейн прибавляет[14]Герберштейн прибавляет… — Герберштейн Сигизмунд (1486—1566), немецкий дипломат и путешественник, дважды побывавший в Москве как посол от германских императоров. Ему принадлежит одна из первых книг по истории и географии Руси «Записки о московитских делах» (1549) на латинском языке. Говоря о смерти Дмитрия Ивановича, Лажечников цитирует эту книгу; на свидетельстве Герберштейна основывается и маловероятный эпизод с предсмертным призывом к постели умирающего Ивана III его опального внука.: «Думают, что он умер от холода или от голода, или задохнулся от дыма».

Этот пролог требует объяснения.[15]Этот пролог требует объяснения. — Рассказ автора о якобы найденной им рукописи, несомненно, представляет авторский вымысел. Недаром вслед за этим рассказом Лажечников выступает с целой декларацией о праве исторического романиста на анахронизмы и несущественные отступления от исторических фактов. Вот оно.