Выступив из мрака ночи с своими огнями, ледяной дом сиял металлическим блеском и далеко бросал от себя свет на Луговую линию, очертивши им пестрый полукруг лиц и ног; площадь казалась вымощенною верхушками голов. Нередко усиленный крик ледяного слона, или огненный фонтан, бивший из хобота его, или новая смешная фигура на окнах заставляли зрителей вторгаться за черту, заказанную слободскими десятскими и сотскими. Русские остроты сыпались часто под русскою палкою.
- Посмотри, братец, - говорил один, - на первой картине немец в трехугольной шляпенке, в изодранном кафтанишке, худой, как спичка, бредет со скребницей и щеткой в руке, а на последней картине разжирел, аки боров; щеки у него словно пышки с очага; едет на бурой кобылке, на золотом чепраке, и бьет всех направо и налево обухом.
- Эка простота! - возражал другой, - там входил он на Русь пешком, а тут гуляет по ней верхом; там, вишь, он чистил лошадку, а здесь едет на чищенной.
- Ванька, а Ванька! это что за изба? - спрашивал один.
- Баня, - был ответ.
- Для наших парильщиков не тесненька ли, Семен Кондратьевич? - спрашивал третий.
- Напрасно и строить трудились, - примолвил четвертый, - и у нас в Питере на всяком месте готова баня.
- Э! господин десятский, поберегите для переду свой веничек; здесь, на морозе, негоже поддавать пару…
- Ступайте мимо, господин сотский; видишь, мы-ста сами стоим впереди тысячи.
- Слышь? ледяной слон кричит!