Он сто раз печатлеет огонь своей страсти на белой шее и плечах, на пурпуре щек, на черных, мягких косах, путающихся по лицу его и мешающихся с черными кудрями его волос, он пожирает ее своими лобзаниями.
Бедная Мариорица! слабое существо! она опять все в мире забыла.
Вдруг опрометью, запыхавшись, вбегает Липман и кричит, как сумасшедший:
- Княжна! княжна! государыня очень больна… она вас давно…
Увидав кабинет-министра, он осекся и не знал, что начать; однако ж скоро оправился и продолжал, запинаясь, с увертками кокетки, искоса и насмешливо посматривая на гостя:
- Государыня вас… давно спрашивает… вас везде ищут… я к вам во второй раз… извините, если я не вовремя.
Злодей опять не договорил; рот его улыбался до ушей, уши шевелились, как у зайца, попавшего на капусту.
Громовый удар, раздробившись у ног Волынского, не так ужаснул бы его, как появление этого лица. От двусмысленных слов Липмана буря заходила в груди; он вспыхнул и - слово бездельник! было приветствием обер-гофкомиссару, или обер-гофшпиону.
- Не знаю, кого так величает его превосходительство, - сказал этот очень хладнокровно и все улыбаясь, - по-нашему, это имя принадлежит тому, кто похищает у бедняка лучшее его сокровище. Следственно…
- Что хочешь ты этим сказать, несчастный? - вскричал Волынской, готовясь схватить его за грудь.