Пушкин {Прим. стр. 187}
На другой день толкнулась цыганка во дворец; ее не пустили. Грустная шла она домой; но лишь только сделала несколько шагов от маленького дворцового подъезда, услышала, что кто-то сзади кличет ее по имени. Оглянулась - высокая неблагообразная женщина манит ее своею собачьей муфтой. Мариула остановилась и с первого взгляда на нее припомнила себе, что где-то видела это шафранное лицо, к которому неизменно подобраны были под цвет темно-коричневый платок и желтый с выводами штофный полушубок; эти серые, тусклые глаза, в которых отражалось кошачье смирение, эта голова, поставленная как бы на проволоке. Да, именно она видела эту фигуру в доме Волынского: это его барская барыня.
"Из дворца она!.. Не узнаю ли чего о моей Мариорице?" - подумала цыганка и спросила потом нагнавшую ее Подачкину, что ей надо.
Подачкина перевела дух, занявшийся от скорой ходьбы, сделала головой полукруг, с остановками по градусам, и, увидев, что около них нет никого, отвечала, пережевывая гвоздику, будто корова жвачку:
- Мне ничего, покуда бог милует; а я за тобой, сударка, для твоего же добра.
- Благодарим покорно хотя на пожелании; позволь, голубушка, спросить, в чем дело?
Словом "голубушка" приметно оскорбилась барская барыня; но она готовилась в придворные и успела скомкать кое-как досаду в сердце, обещаясь порядком отплатить своим гордым обращением, как скоро будет именоваться госпожой Кульковской.
- Ты, вижу, идешь на Выборгскую сторону, - ласково продолжала она.
- Так, на постоялые дворы.
- По дорожке с нами, любезненькая, по дорожке. О, ох, ныне и сугробы стали каждый год больше! Это еще б не горе - как выйду замуж, велю непременно очищать их, - а то горе, что все на свете сделалось хоть брось. Добро б травы худо росли и морозы вдвое серчали, уж человеки, аки звери лютые, предают друг друга, роют друг другу ямы; забыли вовсе бога (тут барская барыня перекрестилась) - прости, мать пресвятая богородица тихвинская, что вхожу во осуждение!