- Да! - всегда заодно с верными сынами отечества, а не врагами его! И я горжусь этим, ваша светлость! - отвечал Волынской.
- Что за споры в присутствии моем? - сказала государыня сначала гневно, потом смягчив голос. - Здесь, конечно, вовсе не место… Мне нигде не дадут покоя, боже мой!.. Этого недоставало!.. И вы, Артемий Петрович?..
Обратясь к Волынскому, государыня покачала головой, как бы хотела сказать: "И ты, мой сын?.. Тобою я так дорожила, так долго сберегала тебя от нападений моего любимца, закрывала своею грудью, а ты поразил меня так нечаянно, прямо в сердце?" Хотя этих слов произнесено не было, но Артемий Петрович выразумел смысл их в голосе и взорах императрицы и, покорясь ее милостивому упреку, приблизился к друзьям и просил их выбрать другое время и место для своих представлений.
- Где ж место, - воскликнул с негодованием граф Сумин-Купшин, - когда мы не можем более иметь доступ к нашей государыне? Ныне назначена была нам аудиенция у ее величества - и что ж? выгоды иностранного шута предпочтены выгодам отечества?
- Мы не выйдем отсюда, пока не будем услышаны, - произнес с жаром Перокин.
Все трое подошли к сцене и пали на колена перед императрицей. Восторженный старец продолжал:
- В последний раз, может быть, перед смертным часом, пришли мы говорить тебе истину. Вели нас казнить, но выслушай ее! Поруганная злодеем Россия взывает к тебе, матери ее. Услышишь голос ее позднее, там, где и цари предстают на суд верховного владыки и отдают ему отчет в делах своих; но тогда уж будет не время. Каждый из твоих подданных явится к тебе не на коленах, как мы теперь, с молением и слезами, но станет обвинителем твоим, укажет господу на кровавые язвы свои, на рубища, на цепи, которыми ты позволила недостойному любимцу нас отягчить, расскажут господу унижение человечества. Скоморохи предпочтены истинным слугам отечества и твоим, подозрение дало брату нож против брата, сыну против отца.
Бирон давно взял государыню под руку и приметно увлекал ее, сохраняя, однако ж, наружное уважение.
- Не хочу ничего слышать, - кричала она, махая платком и сходя со ступеней. - Здесь не место, говорю вам. Я вам назначу день… Не хочу ничего слышать… Они продолжают. Боже мой! Боже мой! Грубияны, дерзкие, бунтовщики!
- Нет, государыня, матушка наша, мы не бунтовщики, - прервал Щурхов, - вели нам пролить кровь нашу, но только за тебя и отечество, и мы источим ее до последней капли. Умилосердись над своею Россиею: грудь ломится у ней оттого, что она, боясь проговориться, затаила даже свое дыхание; все ходит в ней на цыпочках, чтобы не оскорбить слуха курляндского герцога; верные сыны твои запаяли свои уста, придавили свое сердце, чтобы оно не выстучало заветной чести и правды. Русские до того дошли, что стыдятся, не только что боятся, быть благородными. Правда и опала, честь и казнь - стали одно и то же.