- Куда ты, барышня? - спросила она встревоженным голосом, остановив княжну за рукав шубы.
Мариорица хотела бежать, но, узнав голос цыганки, остановилась.
- А, это ты? - сказала она, - как ты меня испугала! Что, отдала?.. Будет?..
Этот вопрос все объяснил матери.
- Отдала… Но ты не пойдешь далее! - произнесла Мариула глухим, но твердым, повелительным голосом, стиснув ей руку своею.
- Какая царица!.. Пусти ж!.. Тебе что за забота?
- Мне, мне много заботы. Ни с места, говорю тебе, или я тебя опозорю, закричу слово и дело, созову народ, встревожу дворец, весь город.
- Проклятая цыганка!.. Хочешь денег? Мало, что ль, тебе дано.
- Нет, мне дано много… над тобою, видишь, там на небе, откуда блестит звездочка, - произнесла Мариула вдохновенным голосом; потом, силою отведя ее от Груни в сторону, наклонилась на ухо и сиповатым шепотом, в исступлении прибавила: - Я… мать твоя. Вспомни табор цыганский, пожар в Яссах… похищение у янычара, продажу паше, уродство мое, чтобы не признали во мне твоей матери: это все я, везде я, где грозила только тебе беда, и опять я… здесь, между тобою и Волынским: слышишь ли?
Она говорила, и, казалось, вся утроба ее трепетала; в горле ее бился предсмертный колоколец.