Но иначе произнес бы это восклицание алхимик, найдя философский камень; вероятно, не иначе произнес его Колумб, увидя первый берег открытого им Нового света.
Тут лукавая Мариула, посвященная Горденкою в некоторые политические тайны, касающиеся до Бирона, умела, не путая в них кабинет-министра, осторожно рассказать, как досталась ей бумага, как Горденко - атаман, что ли, она не ведала - умолял, в случае смерти его, подать эту бумагу матушке-царице.
- Я обещала, - говорила она, - между тем у меня было на уме: коли бог приберет его, так запечатанный лист в печь, а то, статься может, напляшешься с ним, что и чертям до слез.
- Начинаю верить, что ты не причастна злодеяниям разбойника; а то жаль было мне славной бабенки. Зато и голова у тебя цела, да еще жди милостей от самого герцога. Барин большой, выше его нет в России - что я говорю, в России? - в подсолнечной! барин добрый, щедрый, стоит только знать его.
- Как же, батюшка, - отвечала Мариула, - про него везде, даже и в турецкой земле, такая хорошая слава идет…
Молодой человек едва-едва усмехнулся; но и эту усмешку прикрыл зевотой, положил бумагу на стол, протянул ноги во всю длину их и начал дремать.
- Теперь еще два вопроса, - сказал Липман, - и если ты на них будешь так же скоро и верно отвечать, как доселе, так поздравляю: ты с богатою обновой.
- Спрашивайте, господин!
- Не видала ли ты на малороссиянине другой бумаги?
- Не видала.