- Очень рад!
- Очень рад! - повторил Шлиппенбах голосом оскорбленного самолюбия, привыкшего, чтобы все падало перед ним, и неожиданно пораженного неуважением иностранца. Опустив руку, столь явно отвергнутую, он покраснел до белка глаз и присовокупил насмешливо: - Вы едете, конечно, других посмотреть и себя показать.
- Вы не ошиблись, - отвечал хладнокровно Красный нос, - составляя не последний оригинал в физическом и нравственном мире, я люблю занимать собою исполинов в этом мире! люблю сам наблюдать их; но до мелких уродцев мое внимание никогда не унижалось.
- Господин доктор едет из Московии, - подхватила баронесса, желая облегчить путь пилюле, стоявшей в горле генерала. - Он был несколько времени при дворе тамошнем и в лагере Шереметева; видел и нашего приятеля Паткуля, которого изобразил мне так живо, как бы с ним никогда не расставался.
- Следственно, он присоединился там к порядочному зверинцу, - сказал с горькой усмешкой маленький генерал.
- Не полному! - возразил спокойно Красный нос. - Дорогою имею случай дополнять недостающие экземпляры.
Шлиппенбах опять принял посылку по адресу, надулся, как клещ, думал отвечать по-военному; но, рассудив, что не найдет своего счета с таким смелым словодуэлистом, у которого орудия не выбьешь из рук, и что неприлично было бы ему, генералу шведскому, унизиться до ссоры с неизвестным путешественником, отложил свое мщение до отъезда из Гельмета, старался принять веселый вид и спустил тон речи пониже:
- Так вы удостоились лицезрения Паткуля, господин доктор? Что вы о нем разумеете?
- Что я о нем разумею? На это отвечать трудно при шведском генерале, подданном государя, которого он враг, и среди общества лифляндских дворян, которых права он защищал - как слышно было - так горячо и так безрассудно.
- Горячо, может быть, - возразил кто-то из гостей твердым голосом, - но благородно и не безрассудно!