- Когда я спросил его, каково нашей молодой госпоже, он шепнул мне: "бог милостив!" Это слово великое, господин! Он не употребляет его даром. "Послезавтра, - прибавил он, - перелом болезни, и тогда мы увидим, что можно будет вернее сказать". - "А теперь?" - спросил я его. "Теперь, по мнению моему, есть надежда", - отвечал он.
Густав остановился, стал на колени, сложил руки и молился:
- Боже милосердый, спаси ее! Ни о чем другом не молю тебя: спаси ее! Всемогущий отец! сохрани свое лучшее творение на земле и разбей сосуд, из которого подана ей отрава.
- Встаньте, господин оберст-вахтмейстер его королевского величества, крестьяне, работающие в поле, сочтут вас помешанным - не во гнев буди вам сказано.
- Даю тебе право говорить, что хочешь, - сказал Густав, вставая. - Точно, я обезумел.
- Легче ли вам теперь?
- Фриц, друг мой, ты воскрешаешь меня.
- Вот утешенье, которое я обещал вам. Теперь поговоримте о надежде, которую я хотел вам наворожить. Во-первых, скажу: отчаяние - величайший из грехов. Я не пастор, а разумею кое-что. Худо вы сделали; но кто поручится, чтобы не сделал того ж другой молодец на вашем месте, с огнем вместо крови, как у вас? Кто знает, бароны и баронессы рассчитывали по-своему, а тот, кто выше не только их, но и короля шведского, который щелкает по носам других корольков (здесь Фриц скинул шляпу и поднял с благоговением глаза к небу), тот, может быть, рассчитал иначе. Еще скажу: дело не о прошедшем - его воротить нельзя, - а о будущем, которое можно предугадать и поправить.
- Особенно вам, коновалам-колдунам!
- Да, и наша милость будет тут стряпать. Завтра бог откроет нам свое определение. Если он окажет милости свои, то…