Карлу Шереметева любили почти все солдаты и офицеры армии его, не терпели одни недобрые. Он знал многие изречения Петра Великого и умел кстати употреблять их.
Нарядный человечек отошел несколько от палатки фельдмаршальской, стал на бугор, важно раскланялся шляпою на все стороны, вытянул шею и, приставив к одному из сверкающих глаз своих бумагу, сложенную в трубку, долго и пристально смотрел на Муннамегги. Солдаты выглядывали сначала из палаток, как лягушки из воды, потом выползли из них и составили около него кружок.
- Здравствуй, названая кума! здравствуй, душечка! - сказал карла, кивая горе головою и посылая ей по воздуху поцелуи.
- Кого ж ты, ваше благородие, с нею крестить-то собираешься? - спросили два молодых солдата Преображенского полка.
Карла начал морщиться, пожимать плечами и, закрыв глаза ручонками своими, запищал жалобным голосом:
- Остыдили, осрамили отца-командера! да еще кто ж? Кажись, гвардейцы. Эки недогадливые! Кого ж чухонке с русским крестить, как не шведенка?
- Ха, ха, ха! и дельно так! - отвечали несколько солдат.
- Да что ж названая кума не жалует к тебе?
- Спесива, ребятушки, хватики, молодцы! позывает меня к себе на крестины. Жду и ныне зова, как петух на взморье; да где ж мне… одному?
- Прикажи, отец-командер, выручим! - закричал Бутырского полка солдат с седыми усами.