Голубовскому удивительно шло, когда он смущался и краснел. Это случалось с ним часто. Стоило с ним заговорить, и густая краска заливала его щеки. Чувствуя это, он краснел еще больше. И сейчас, стараясь подавить свое смущение, он проговорил:
— Мне немного стыдно… Вы можете подумать, что я нарочно читал вам стихи, чтобы напроситься на похвалу. Пожалуйста, не думайте так. Вы слишком тонкий ценитель…
— Перестаньте! — запротестовал Борис. — Перестаньте, и лучше почитайте еще. Я всегда говорю, что думаю… Читайте же, а то я, действительно, подумаю иначе.
Голубовский достал из кармана потертый блокнот, полистал его и, остановившись в одном месте, сказал:
— Вот это написано не очень давно… — он начал декламировать, сначала неуверенно, потом все более оживляясь:
То мгновенье ясно удержала память:
Полотно дороги и пустой перрон,
Силуэт вокзала и вьюга над нами,
И в холодном небе дребезжащий звон.
Полусвет вечерний, опустевший, синий,