— Не вам спрашивать об этом, Борис Николаевич, — укоризненно вздохнул Голубовский.
— Почему же не мне?
— Потому что вы сами художник. А художник любит красивое, великое, бессмертное.
— И вы считаете, что красивым, великим и бессмертным является тоска и грусть? — возразил Ростовцев. — Если вы будете думать только о себе, работать для себя, любить для себя, то не получится ничего великого и бессмертного. Но если вы будете жить для благополучия общества, то оно вас не забудет. Именно так живут наши люди. И в этом их простая настоящая красота, которую вы не хотите видеть. Посмотрите на наших солдат. В своих шинелях они кажутся на первый взгляд самыми обыкновенными, а между тем сколько таится в них этой простой красоты! Вызови я их сейчас и скажи, что нужно отдать жизнь за общее дело, и ни один из них не заявит, что ему страшно… Разве это не красота, разве это не величие? — Ростовцев испытующе взглянул на старшину и добавил: — Давайте говорить начистоту. Вот вам кажется, что вы лучше их… Нет, нет, не возражайте, — остановил он Голубовского, видя, что тот морщится. — Скажите, смогли бы вы поступить так же? Только откровенно.
Голубовский ответил не сразу.
— Я не задавал себе такого вопроса, — произнес он осторожно.
— А все–таки?
— Вероятно, поступил бы так же.
— Добровольно?
Голубовский замялся, подумал и, наконец, сказал тоном, в котором слышалась неуверенность: