Простые слева ее и это движение, доверчивое и ласковое, подействовали на Ростовцева, он колебался некоторое время, а потом произнес:
— Ладно, давай наркоз. Только знай: если проснусь… без ноги, жить все равно не буду!
Марлевая маска легла на его лицо. В горло проник сладковатый противный запах эфира. Ему захотелось сорвать маску, но кто–то издали властно требовал, чтобы он считал.
— Раз, два… три… четыре, — начал он, задыхаясь, — восемь… десять… — Он чувствовал, что сбивается, но голос требовал считать, не останавливаясь. Он выговаривал одно за другим числа, путался, и вдруг ему показалась, что все уходит куда–то далеко, далеко, а на душе делается хорошо и спокойно…
Через час Ветров вышел из операционной. Отдохнув у себя в комнате, он осмотрел больных, поступивших в отделение в одной партии с Ростовцевым. Когда он окончил осмотр, за окном забрезжил рассвет. Хотелось спать, но до конца дежурства осталось немного, и он решил не ложиться. Лицо его несколько осунулось и пожелтело от бессонницы.
Присев у стола, он вынул чистый листок бумаги и сверху написал адрес Риты Хрусталевой. Подумав, что писать дальше, он обмакнул перо в чернильницу и снова вывел:
«Борис тяжело ранен. Лежит в нашем госпитале. Считаю, что Ваше присутствие необходимо. Выезжайте немедленно».
Он вызвал сестру:
— Тамара, по окончании дежурства дойдите до почты и пошлите эту телеграмму. — Он протянул ей листок и добавил: — Пошлите срочной. Вот деньги. Вас это не затруднит?
— Нет, нисколько.