Кто–то тронул ее. Она обернулась. Военный, который слушал ее рассказ, протягивал маленькую фотографию:
— Возьмите, мамаша. Вы обронили ее, когда доставали письмо.
Женщина машинально протянула руку, взяла карточку и неожиданно сказала глухим голосом:
— Это — он, Митенька…
— Сын, что ли? — отозвался участливо военный.
— Сын… Без ног теперь. Отрезали… — Она обращалась к военному, желая, чтобы тот ее понял, и словно прося у него поддержки: — А раньше вот на тебя похож был: статный, красивый… В сапожках ходил. Теперь и сапожки–то не нужны: надевать–то их не на что.
Она продолжала говорить бессвязно, горько, не обращаясь уже ни к кому, скорее так, для себя, чтобы излить все накопившееся, чтобы выплакаться.
Военный чувствовал себя неловко. Он попытался сказать ей несколько слов утешения, но она уже не слушала их, да и самому ему они показались ненужными. Он отошел в сторону.
В это время он почувствовал, как на его плечо легла чья–то рука, и голос, показавшийся знакомым, произнес:
— Простите, если не ошибаюсь, — Борис Николаевич Ростовцев?