Ведущий хирург никогда не говорил так. Но то обстоятельство, что ему приписали эти слова, не вызвало его возражений. Он снова помедлил, решая, серьезно ли это произнесено и нет ли здесь тайной иронии, но, не заметив в открытом выражении лица Ветрова ничего иохожего на усмешку, поспешил обрадоваться.
— Ну, вот и прекрасно, — сказал он. — Откровенно говоря, я очень боялся осложнений.
— Я тоже, Лев Аркадьевич, боялся. Но вы видели сейчас эту девушку?
— Которую вы провожали?
— Да.
— Это ж целая дама, — сострил Михайлов.
— Вот она, я и Ростовцев учились вместе когда–то. Нас объединяют, таким образом, некоторые узы. И вот причина той горячности, которую я тогда проявил. Я был очень взволнован.
— Понимаю, теперь понимаю, — самодовольно усмехнувшись, произнес майор, удовлетворяясь искренностью Ветрова. — Молодость. Но это хорошо, на то мы с вами и хирурги, чтобы горячиться.
Слово «хирурги» Михайлову удавалось меньше всего. В этом была какая–то ирония судьбы. Свое профессиональное звание он не мог выговорить правильно и у него получался вместо него звук странный: «хигугги». Подумав об этом, Ветров сдержал улыбку.
— Я вызвал нарочно эту девушку, — пояснил он, — чтобы рассеять больного.