— Я свободна.
— Вот так… — Ростовцев некоторое время задумчиво смотрел перед собой и затем продолжал: — Все то, о чем вы говорили мне, не было для меня новостью. Почти то же я сам говорил одному моему сослуживцу. Помните? Тому, чьи письма пришлось отсылать вам. Я тогда нехорошо поступил, нечаянно напомнив о вашем несчастье. Но я не знал. И когда сегодня вы говорили мне так терпеливо о мужестве, я думал о вас же самих. Вы старались помочь мне, мужчине, а ведь вы — девушка, у которой есть свое горе! И горе, вероятно, большее, чем мое.
Тамара отвернулась. Борис заметил, как ее тонкие пальцы нервно сжали складку белой материи халата.
Ростовцеву захотелось сказать ей что–нибудь хорошее, теплое и простое. Но все фразы, приходившие в голову, казались ему не такими, и он с досадой отбрасывал их. То большое и чистое, которое трудно назвать каким–то определенным именем и которое было неотъемлемой частью ее души, не нуждалось в его словах.
Помолчав, Борис осторожно сказал:
— А о мужестве вы сказали правильно. В вас оно есть. Хотелось бы, чтобы оно было и во мне.
— В вас его больше, — грустно улыбнулась Тамара.
— Да… — неопределенно произнес Ростовцев.
— Что вы сказали? — спросила его она.
— Дайте мне спички. Они в столике.