— В этом вся и штука, — весело сверкнул глазами Ветров. — Манжетки–то там и не останется.
— Как не останется? Вы же сами сейчас ее оставили в ране?
— Я‑то оставил, а все–таки ее там не будет.
Наталья Николаевна недоумевающе пожала плечами.
— Неужели рассосется? — догадался Бережной.
— Вот именно. Я делаю эти колечки из целлоидина, лигатуру накладываю кетгутовую. И то и другое рассасывается. А за это время сосуд срастается. Понимаете? Это как раз та штука, над которой я больше всего ломал голову. И, кажется, нашел все–таки.
В прищуренных насмешливых глазах Натальи Николаевны загорелись радостные огоньки.
— А ведь вы, хоть и злюка, а молодец! Хорошая у вас голова. И мне совсем не жалко испорченного вашей милостью платья.
Ветров смотрел на ее смуглое лицо, руки, покрытые здоровым ровным загаром, на ее улыбку, в которой принимали участие и губы, и глаза, и черные, крыльями разлетевшиеся в сторону брови, на платье с потемневшим пятнышком на груди, похожим теперь на нелепую большую пуговицу, — и ему становилось радостно от ее похвалы.
Потом, когда они оба мыли руки под краном, Наталья Николаевна спросила Ветрова: