— О чем же?
— О том, как вы к нему относитесь. Именно вы.
— Я? — Тамара кусала губы. — Я? Право, не знаю, Иван Иванович. Иногда я думаю, что он тоже нравится мне, но иногда я… я пугаюсь этой мысли. Вы не осуждаете, что я так откровенна с вами? — спросила она внезапно. — Вам должно показаться это странным. Но право же, все это очень важно, и я не могу решать одна.
Воронов улыбнулся.
— Ничего, дорогуша. Почему–то мне всегда поверяют тайны. Но, успокойтесь, я умею хранить их… — Он опять задумался. — Знаете, — сказал он, — мне все–таки кажется, что и вы к нему расположены больше, чем к другу. Откровенно говоря, мне бы больше хотелось, чтобы ваше расположение распространилось на кого–то другого, но это… это так, к слову, — он вздохнул. — Это просто стариковская причуда, не обращайте на нее внимания. Я тоже болею за своих друзей… Итак, вы спрашиваете, что вам делать? Уже одно то, что вы так волнуетесь и столько думаете о Ростовцеве, говорит о чем–то вполне определенном. Мне нелегко вам советовать, ибо это очень щекотливое дело, но, по–моему, дорогуша, ответьте ему «да», и вы не ошибетесь. Излишнее мудрствование иногда ничего, кроме вреда, не приносит.
— Благодарю вас, — сказала Тамара, сжимая пальцы так, что они хрустнули. — Но мне еще придется многое обдумать. Надеюсь, вы не передадите этот разговор никому?
— Никому, дорогуша, никому решительно.
— Даже Ветрову?
— Даже ему, — ответил Воронов и повторил с грустью: — Даже ему.
Тамара отошла и завела патефон.