— Так я же не медик, — улыбнулся Борис. — Слышал, что когда кровь идет, нужно остановить, вот и постарался на всякий случай. Надеюсь, особенно плохого не сделал?
— Нет.
Старшина влез в теплушку первым. Борис последовал за ним. Когда Ростовцев, вскарабкавшись, поднимался на ноги, из глубины вагона донеслось слабое восклицание, скорее похожее на вздох. Шагнув вперед, он спросил:
— Что случилось?
Голубовский, до этого что–то рассматривавший на полу, выпрямился.
— Разбили, сволочи! — воскликнул он со слезами в голосе. — Взгляните сами…
На полу лежал баян. Меха его наискось были разодраны пулей. Отверстие зияло неровными развороченными краями. Несколько железных угольников, окаймлявших сгибы, оторвалось. Лакированная деревянная колодка раскололась, обнажив внутренности с погнутыми металлическими проволочками.
Борис приподнял остатки инструмента. Меха от тяжести растянулись без звука, втягивая воздух через широкий разрыв. Получился своеобразный тяжелый вздох.
— Да‑а, — протянул он в раздумье и взглянул на старшину: — Вы сидели как раз на этом месте.
На глазах Голубовского появились слезы. Чтобы скрыть их, он поспешно отвернулся.