Госпожа де Дрё-Субиз воскликнула:
– Это он! Вернее, его мать. Анриетта, она единственная виновна. Она заставила сына…
– Нет, – прервал ее шевалье, – мать тут ни при чем.
– Да полно вам! Они жили в одной комнате, ребенок не мог ничего сделать без ведома Анриетты.
– Да, они жили в одной комнате, но все произошло в соседнем помещении, ночью, когда мать спала.
– А колье? – спросил граф. – Тогда его нашли бы в вещах ребенка.
– Прошу прощения! Но он-то выходил. Утром, когда вы застали его за рабочим столом, он уже вернулся из школы. Возможно, правосудие, вместо того чтобы тратить силы на допросы невинной матери, должно было поискать там, в парте ребенка, среди его книг и учебников.
– Допустим. Но разве две тысячи франков, которые Анриетта получала каждый год, не служат лучшим доказательством ее сообщничества?
– Если бы она была сообщницей, разве стала бы она благодарить вас за эти деньги? Кроме того, за ней следили, правда? А ребенок был свободен. Он совершенно спокойно мог добраться до соседнего города, договориться там с каким-нибудь перекупщиком и продать ему по смехотворной цене бриллиант или, в случае необходимости, два бриллианта… при одном условии: деньги должны быть посланы из Парижа, тогда он на следующий год принесет ему еще один бриллиант.
Супругам де Дрё-Субиз и их гостям вдруг стало неловко. Право, тон и манеры Флориани изменились. В них больше не было той уверенности, которая вначале так раздражала графа. В них чувствовалась ирония, скорее злая, чем добродушная и дружеская, какой она должна была бы быть.