Собрался весь Париж, любители распродаж – те, кто покупает, и те, кто хочет создать видимость того, что они могут купить. Здесь были биржевики, художники, дамы из разных слоев общества, два министра, один итальянский тенор и даже король в изгнании, который, дабы подчеркнуть свою состоятельность, с превеликим апломбом дрожащим голосом довел ставки до ста тысяч франков. Сто тысяч франков! Он мог предложить их, не компрометируя себя. Итальянский тенор рискнул ста пятьюдесятью тысячами, пайщица французской компании – ста семьюдесятью пятью тысячами.
Тем не менее на двухстах тысячах франков любители упали духом. На двухстах тысячах пятидесяти остались только двое: Хершманн, знаменитый финансист, король золотых приисков, и графиня де Крозон, богатейшая американка, владелица прославленной коллекции бриллиантов и драгоценных камней.
– Двести шестьдесят тысяч… двести семьдесят тысяч… семьдесят пять… восемьдесят! – выкрикивал распорядитель, переводя вопрошающий взгляд с одного участника торгов на другого. – Двести восемьдесят тысяч – мадам… Что скажет мсье?
– Триста тысяч, – пробормотал Хершманн.
Тишина. Все смотрели на графиню де Крозон. Она стояла, опираясь на спинку стула впереди, и улыбалась, но бледность выдавала ее замешательство. И она сама, и все присутствующие знали исход поединка, он не подвергался сомнению: все неизбежно должно было завершиться к выгоде финансиста, капризы которого подкреплялись более чем полумиллиардным состоянием. Однако графиня произнесла:
– Триста пять тысяч.
Снова тишина. Все повернулись к королю приисков в ожидании неизбежного повышения цены на торгах. Было очевидно, что оно произойдет – серьезное, внезапное, окончательное.
Но ничего этого не случилось. Хершманн оставался бесстрастным, его взгляд был прикован к листу бумаги, который он держал в правой руке, другой сжимая вскрытый конверт.
– Триста пять тысяч, – повторил распорядитель. – Раз… Два… Еще есть время… Никто ничего не скажет? Я повторяю: раз… два…
Хершманн был невозмутим. Снова тишина. Раздался удар молотка.