Вытащив из кармана ключи, он вошел в галерею.
На стульях, сгорбившись, спали помощники Ганимара.
– Разрази меня гром! – рявкнул инспектор.
И в тот же миг барон закричал:
– Мои картины! Мой сервант!
Он, задыхаясь, что-то бормотал, показывая дрожащей рукой на пустые места, на голые стены, где виднелись гвозди и висели ставшие бесполезными шнуры. Исчезла картина Ватто! Были украдены полотна Рубенса! Гобелены были сняты! Витрины лишились своих драгоценностей!
– Мои канделябры в стиле Людовика XVI! Подсвечник эпохи Регентства! А Мадонна XII века!
Барон, обезумевший, впавший в отчаяние, бегал из угла в угол. Он вспоминал цены, которые заплатил за свои сокровища, подсчитывал понесенные убытки, складывал цифры, и все это как-то вперемешку, бормоча под нос неразборчивые слова, незаконченные фразы. Он дрожал и судорожно изгибался. Он чуть с ума не сошел от ярости и боли. Он был похож на разорившегося человека, которому не осталось ничего другого, кроме как застрелиться.
Единственное, что немного утешало барона, так это вид оторопевшего Ганимара. В отличие от барона, инспектор застыл на месте. Он словно оцепенел. Обводя комнату рассеянным взором, он размышлял. Окна? Закрыты. Дверные замки? Не взломаны. Ни одной дыры на потолке. Никакого пролома в полу. Всюду царил совершенный порядок. Кража была совершена методично, в соответствии с логичным, безжалостным планом.
– Арсен Люпен… Арсен Люпен… – бормотал Ганимар.