– К тому же, – воскликнул Арсен Люпен, – у меня на руках был восхитительный козырь, карта, которую я подсунул с самого начала: все ждали моего будущего бегства. И вот вы и все остальные допустили грубейшую ошибку в азартной игре, которую я вел с правосудием, поставив на кон свою свободу: вы в очередной раз предположили, что я действую из бахвальства, что я, словно желторотый юнец, ослеплен своими победами. Но чтобы я, Арсен Люпен, так мелко плавал! И так же, как в деле Каорна, вы сказали себе: «Раз Арсен Люпен кричит на весь мир о своем побеге, значит, у него есть весомые причины для этого». Но, черт возьми, поймите же: чтобы убежать… не убегая, необходимо заставить всех без исключения поверить в это бегство. Мой побег должен был стать абсолютной догмой, истиной, непреложной, как солнце. Так оно и произошло благодаря моей воле. Арсен Люпен сбежит, Арсен Люпен не будет присутствовать на своем процессе. А когда вы встали и сказали: «Этот человек не является Арсеном Люпеном», было бы противоестественно, если бы хоть один человек тут же не поверил, что я и Арсен Люпен – разные люди. Если бы хоть у кого-то возникли сомнения, если бы кто-нибудь сказал: «А вдруг это действительно Арсен Люпен?», в ту же минуту я бы погиб. Достаточно было наклониться ко мне, но не с уверенностью, что я не Арсен Люпен, как это сделали вы и прочие, а с мыслью, что я мог бы быть Арсеном Люпеном, несмотря на все меры предосторожности, меня узнали бы. Но я был спокоен. Логически и психологически эта простая мысль не могла никому прийти в голову. – Вдруг Арсен Люпен схватил Ганимара за руку. – Послушайте, признайтесь, что всю неделю после нашей беседы в Санте вы ждали меня у себя дома в четыре часа, как я и обещал?

– Но тюремная карета? – спросил Ганимар, избегая ответа.

– Блеф! Мои друзья починили списанную и заменили ею настоящую. Они хотели выручить меня. Но я понимал, что без благоприятного стечения обстоятельств это ни к чему не приведет. Однако я счел полезным изобразить попытку побега и придать ей широкую огласку. Дерзкий первый побег придавал реальность второму.

– Таким образом, сигара…

– Я сам вложил в нее записку, равно как и в нож.

– Но кто писал записки?

– Я.

– А таинственная корреспондентка?

– Мы с ней составляем одно целое. Я могу писать любым почерком.

Ганимар немного поразмыслил и возразил: