И низамы турецкие соглашались и говорили:
— Что за слово! Говорят, ходжа, учитель ваш!
Когда Тодори уходил, Пан-Дмитриу сказал ему тихо: — Ты скажи кир-Христаки, что я на днях приду к нему по хорошему делу. Пусть будет покоен!
XXIII
И в городе скоро узнали, что Салаяни убил игумена. Негодованию не было меры; и турки, и христиане были одинаково поражены. Каймакам телеграфировал генерал-губернатору, и через три дня в Рапезу приехал по особому поручению мутесариф, не превезский, а другого города.
Христиане говорили друг другу, что этот мутесариф лихой и что он, может быть, одолеет разбой.
Все радовались и рассказывали друг другу историю этого паши. Он был родом из дальней Азии; бунтовал там против турок; был схвачен и сослан на долгое житье в Европейскую Турцию. Один паша узнал на Дунае, говорили люди, этого изгнанника; полюбил его и выхлопотал ему не только прощение, но даже должность мутесарифа.
Говорили люди, что его любят посылать везде, где нужна строгость и старинная простота, что в этом есть глубокая политика: «да не падет прямое обвинение излишней строгости или грубого обращения на высшее начальство».
Рассказывали также, что мутесариф фанатик и христи-аноборец страстный, что у него все по-старому, четыре жены, что он совершал бы охотно ужасные дела, если бы смел; но в руках просвещенной власти он стал лишь полезным орудием строгости.
Все находили, что для трудного положения, в котором находился край, такой человек может быть очень пригоден.