Ангст лукаво потряхивал ногой и ждал, чтоб он высказался.
- Или сказать? Ну, скажу. Кабы ты Дарью-то мою взял, как она выйдет из пансиона: спокойно бы тогда старик умер, ей-Богу, спокойно.
- Вы меня поразили, Николай Николаич! Признаюсь, это меня удивляет!., я ужасно желал бы сам этого. Но Дарья Николаевна так молода, а я уж...
- В летах что ли? Эх, да кабы я в тридцать был таким, как ты теперь, то вот бы как спасибо сказал. Ну, теперь возьми ты меня, - продолжал он, махая руками, - что я? ну, что я?.. Хлам, чистый хлам; не понимаю, из чего жить хлопотал?.. Просто ни к чему. Что дом-то нажил? Да ты спроси, как я его нажил... это не то, что ты... ты благородный человек, Федор Федорыч.
- Но может быть, - задумчиво возражал Федор Федорович, - им кто-нибудь понравится... Против страстной любви, я полагаю, невозможно!..
- Вздор, - кричал Васильев, - вздор. Я сам женился по любви... еще когда?
когда у меня ничего не было... а какое наслаждение - решительно никакого... Как пошла по ребенку в год отсчитывать Марья Карловна-то... как завизжали... Вот тебе и любовь! а к столу-то что? Щи, каша, каша, щи, щи... А там Бог убирать их стал! Опять, говорит жена, горе... и плакса сама была. О-о, плакса покойница... Только вот что хорошо: аккуратна была! На кухню, в погреб, на рынок, в город, к горшку - везде сама... Ну, а я, грешник, признаюсь, смерть, бывало, не люблю, как от нее чем-нибудь кухонным пахнет. Решительно никакой поэзии не было! Так и в гроб пойду!
- Но вы боролись, Николай Николаич! Вы победили жестокость рока...
- Боролся? С судьбою-то? С чего ж ты это взял? - воскликнул отставной секретарь, презрительно отворачиваясь от него - Нет, не боролся, совсем не боролся, - отрывисто прибавил он.
Оба молчали.