Утерши слезы свои, добрый царь Агон сказал:
— Сын мой, я жалею тебя. Ты, может быть, слышал, что дочь моя больна, но ты не знаешь настоящей тайны, тайны великой, чрез которую все бедствия мои приходят, чрез которую и война с грозным царем Политекном у нас была, чрез которую и эти чорные слезы мои текут, чрез которую и тебе я говорю, проси лучше большего, а дочь мою не проси.
— Я большего ничего не желаю, государь мой, — сказал Петро. — Ты мне дочь, пожалуйста, отдай свою. Если она нездорова, я помолюсь, и ей будет легче. Позволь мне по крайней мере видеть ее.
— А когда так ты желаешь ее, — сказал царь Агон, — да будет судьба твоя.
Велел царь тотчас позвать к себе кормилицу царевны, которую уж давно никто не видал, и сказав ей сперва что-то тайно, чего слышать Петро не мог, прибавил громко:
— Этот юноша хочет видеть царевну и, может быть, вылечит ее своими молитвами. Расскажи ему прежде все, чтобы не был я против него изменником и предателем... И да будет судьба его!
После этого царь Агон сошел с престола своего и удалился; а кормилица сказала Петро:
— Иди за мной, несчастный! — и повела его.
Долго вела она его; спустились они в подземелье длинное и пришли наконец к низенькой железной дверке, и кормилица отперла ее, ввела Петро в небольшой покой, села и сказала ему:
— Садись и ты, горький ты мой сирота; я тебе теперь весть скажу страшную и недобрую.