Катерина Платоновна думала, а мне хотелось поглубже войти в ее душу, и я продолжал:
— И наконец, всякий знает, что я ей двоюродный дядя, плешив, сорок пять лет, отжил. Поставьте себя на место других и судите — чем я не опекун?
— Ваше открытое чело всем нравится; на нем печать мысли, — отвечала она. — У вас лицо приятное, выразительное. Вы бодры и здоровы... Поверьте, найдутся низкие люди... и наконец, вы сами не бессмертны; а что она будет и без вас, и без меня!
Я отклонился от разговора, желая подумать. Когда Катерина Платоновна уснула, я позвал Лизу гулять. Вечер был прохладный. Она повязалась по-русски белым платком, а этот убор смягчал ее строгое лицо.
— Лиза! — сказал я, — если твоя мать умрет, что ты будешь делать?..
Она просила не говорить о матери, но я настаивал.
— Я знаю, ты целый день плачешь, когда одна. Ты знаешь, она сильно больна. Любя ее, подумай о себе...
— Я у вас останусь. Буду на ее могилу ходить, буду вам служить, буду вас любить...
— Мать твоя боится людей. Скажут, что она тебя продала мне.
— Я не боюсь.