Как утихло все, говорю я, и душа моя утихла вовсе, господин мой! Долго и слез у меня ни капли не было. Точно душу мою кто ветром, как лампадку, задул. Хожу — ничего не хочу, все вижу, а смотреть ни на что не смотрю.
Хлебом одним год почти питалась у себя в доме и, кроме церкви, никуда не ходила. Сердце мое стало как камень, а камень такой всяких жалоб и слез тяжелее!
И о брате, и об муже, и об матушке вспоминала нарочно, не заплачу ли?
Дочь нарочно начну няньчить: «Сирота моя! несчастная моя!» Все не плачу!
Только, наконец, весной я заплакала, и стало мне много легче. И вот отчего это случилось.
Девочка моя на руках моих стала дремать, а я сидела и вспоминала всякие песни, которыми няньчат детей.
И вспомнилась мне одна нездешняя песня; отец меня петь ее выучил, когда из Эпира вернулся.
Нашего маленького, маленького балованного. Вымыли его, вычесали, к учителю посылали...
Ждет его учитель с бумагой в руке;
А учительша ждет его с золотым пером.